b000002288

дому теплились веэде уже лаипады и стояла предпраэд- ничная тишина, являлся к хоэяину в кабинет и, став у дверей, тихонько кашлял в руку. — Ты что, Александр Митрич ? Разрешите, Никита Иваныч, в баню сходить... глухо говорил старик. — Да ты на той неделе ходил?.. . — Ходил. Да кашель вот все иучит — хочу опять попариться... Ну, иди.. . Да не болтайся, смотри, попусту.. . — помолчав, раэрешал хоэяин. А часа чреэ полтора или два он эвонил прислугу и посылал ее уэнать во флигеле. вернулся ли Шарухин. Пришли. . — докладывал посланный. — Чай пьют. . . И никого »то не удивляло. Все считали, что так это и нужно: „наш народ только распусти, он тебе такую Куэькину мать покажет! . . “ И если ехал толстый Вяадимиров к себе в деревню на побывку, он непременно привоэил, „наследникам" гостинцев: вкусных ржаиых ле- пешек на юраге, яиц печеных, яблоков иэ своего сада и обяэательно целую пачку тех лубочных суздальских карти- нок, которые продавались тогда по рублю эа сотню. На них иэображены были подвиги Петра I, похождения раэ- бойника Чуркина, а то разные народные песни в лицах: „Вечор поэдно иэ лесочка „Во саду ли, в огоро- д е а то так даже и „Ах вы, сени мои, с е н и ...“ От картин этих чудесно пахло краской. Румяные девицы и парни помахивали на них платочками. плясали в присядку и рубахи на них были малиновые, штаны синие. а головные платки желтые или эеленые, но часто краска попадала не туда, куда следовало, и тогда трава окаэывалась пунцовой, штаны эелеными, лошади красными, а кучер гн едым ... Приезжал иэ побывки тверяк Павел Иваныч и вот дети объедаются привеэен- ными им тверскими пряниками. Тут и кони, и мужики со свиралью, и мелкий, удивительно вкусный горох, и петушки, и свернувшиеся кольцом щ уки ... И все они были понятны хозяевам, близки, были „свои“ . . . И если иногда Никита Иванович и прохва- тывал их „до седелки“ , то это было всегда для их же пользы или для пользы дела, и так, здорово живешь, на улицу он не выбрасывал никого. . . И Ваня легко привязывался к ним, с наслаждением тайком от гувер- нантки ел вместе с ними жирные щи, кашу с иаслом, болел их бедами, радовался их радостями и ,,жалел“ их всем своим маленьким сердцем. Но попадались натуры, которые никак не могли подчиниться этому порядку и иногда поднимали энамя восстания — дикого, нелепого, презренного. Вася, сын Клиневны, в деле ловок, расторопен, толков. Все кипит в его руках. И вдруг в одно прекрас- ное воскресение по утру кто-нибудь из служащих сму- щенно докладывает хозяину: — Осмелюсь доложить, Никита Иваныч: Василий Михайлыч ушли вчера вечером в баню и до сих пор домой не явились... Это значит, что Вася получил с какого - нибудь покупателя тысячу. а то и две, и „эакатился". И нет его день, нет два, нет т р и ... Наконец, кто-нибудь из старших служащих с Клиневной едут его разыскивать по разным веселым местаи, которые пользовались особыи расположением Васи, находят его где - нибудь у веселых девиц, собственными силами арестуют и везут доиой. Вася прячется день, другой, третий, глаз не сиеет поднять, дыхнуть боится. И, наконец, раздается страшное: — Василий Михайлыч, к хозяину!