b000002288

Хорошенькая Глашка обожгла Ваню глубже, чем ему сперва показалось: он неустанно дуиал о ней и искал встреч с ней. На гулянки к житницам он больше не выходил: безобразие и грязь их были нестерпииы. А когда он встречался с ней на улице, она сиеялась еиу своини плутовскиии глазани, а он снущался и торопился уйти ирочь. Тишка не раз и не два предлагал еиу свои услуги опять, но Ваня только сердился... И вскоре он подиетил в себе еще странное, гнетущее чувство, которое давило его иногда, как какой - то кошнар на - яву. Это чувство было знакоио всем, кто в те тяжелые времена жил в русской деревне, не будучи рядовым крестьянином. Это был какой - то смутный, тяжелый и сложный етрах. Входило, иожет быть, в это чувство и сознание огронной пропасти иежду нии, человекои из иного иира и теиным мужикои, пропасти, со дна которой всегда иогут встать разные чудовища и внести в жизнь бессмыслицу и кровь. Были, в.ероятно, тут и опасения той огромной, но тоже слепой и нелепой силы, которая тогда так уродливо воплощалась в уряднике. Каждый миг чувствовал тут сторонний человек на себе точно какой - то огромный, холодный, враждебный глаз, который отмечал каждое движение человека, каждую думку его, каждое слово его. Это око, эти шарящие вокруг него липкие щупальцы Ваня чувствовал вокруг себя вполне определенно: старо- ста Кокушкин по секрету сообщил ему, что опять к ночи нагзжал урядник и спрашивал на счет него, как там и что, не говорил ли он иужикаи чего неподхо- д ящ е го ... Ничего страшного Ваня не делал, — да, но он получает „Русские Ведоности“ , он разговаривает с мужиками, он подает им руку, он не якшается с по- п ам и ... И в довершение всего Ваня явно чувствовал, что в случае стопкновения с этой вражьей силой, он на своих земляков никак положиться не может, что, чуть что, и они запоют свою обычную песню о том, что их хата с краю. .. Ваня решил съездить в монастырь; навестить дядю Кирилла и вообще посиотреть жизнь древней оби- т е л и ... Опять и тети, и дяди, стали настаивать, чтобы он непреиенно ехал по - панински, на тройке, а он опять отказался от этой тягостной понпы: он решил пойти пешкон. Он вообще всячески и без большого усилия упрощал свою жизнь: все пытался работать с крестьянами, ходил в ситцевой косоворотке, ел пластовую капусту с постным маслом, гречневую кашу с нолокои, жареную в снетане картошку и прочее. Но так как внизу все по старинке ели из одной общей ниски и аппетитно облизывали языкани свои деревянные ложки, и сочно рыгали, то Ваня все же продпочитал есть у себя наверху работница, бойко постукивая босыии ногами и випяя задои, носила еиу обед наверх. Кроне того, по случаю своего нежного иосковского воспитания, он не соблюдал бесчисленных деревенских постов и тетя Маша все огорчалась, что, пожалуй, придется ену зя это в предбудущем веке лизать сковороды горячие. . . И в первый раз ее красочные описания адских мук были интересны, а потом стали немножко и надоедать. Что было в народной вере и золото, это Ваня чувствовал несомненно, — нищий никогда не отходил от окна без подаяния и прохожий мог быть совершенно уверен в ночлеге — но что и мусора в вере этой было нного, это тоже реэало гл а з. . .