b000002288

И вот он раннии росистыи утром с котомочкой за плечами вышел задами — чтобы никто не видал его— из Раменья. И сразу в солнечных полях его охватило чувство такой безбрежной воли, такой глубокой и светлой радости, что слезы выступили ему на глаза: как прекрасен мир! Как радостна могла бы быть жизнь людей, если б ы ... если б ы ... если б ы ... Но он никак не мог ухаатить, что именно мешает людям жить этой радостной жизиью и превратить юдоль скорби в светлый рай И опять и опять вспоинилась встреча с Толстыи: верь только с е б е ... Но, Боже иой, чеиу же ииенно верить в себе ?! В груди его живут не два человека, как у Фауста, а много и вот один из них тянется к Глашке, чтобы испить с ней вместе из чаши любви. просто, солнечно, как животныя, другой строго говорит, что, если она так нравится, то надо жениться на ней, пахать землю и служить народу вплоть до самой последней жертвы, а третий вот, теперь, поет в его душе широкий гиин солнцу и говорит, что не нужно ни Глашки, ни народа, ни жертвы, а нужен только вот этот полет росистыии лугаии навстречу солнцу За кеи итти ? . . За чеи итти ? . . Тихий и важный. как вечерний звон в полях, голос где - то в самой глубокой глубине души шептал еиу отдаленно и невнятно, что иудрость жизни в сопряжении всего в одно, он слушал его, но, иолодой, еще не понииал. Он, как всякий человек, как всякое животное, как всякая былинка бессознательно жил этой дивной правдой о сопряжении всего, не понииая ее, сущности всякой жизни: еиѵ. как и всеи, казалось, что этого иало, что нужны вше какие - то маленькие, дополни- тельные лжи, которые только мешают этой главной, единственной п р ав д е ... Он шел уже местаии совсеи незнакомыии. прито- иился и проголодался. Напротив. на пологом бугре, над рекой, подымались высокие деревья, точно парк какой. На опушке его дремало пестрое стадо и невидимый пастух в прохладной тени играл на жилейке что - то бесформенное и унывное. Ваня свернул к нему, чтобы отдохнуть в тени и подкрепиться, и вдруг остановился: на широкой. красивой поляне, среди столетних велика- нов, пред ним раскинулись обгорелые развалины старой усадьбы. И сразу видно было, что дзвно лежат они тут так: густые заросли крапивы, лопуха, бузины покрывали их сплошным ковром и носились над ними стрекозьі на своих слюдяных крылышках и пестрые бабочки, и пели вокруг никен не тревожимые п тицы ... — Да это ты, Гаврила! — воскликнул Ваня, увидав под старой липой пастуха. — А я у тебя во Фролихе два раза был и все не заставал т е б я ... — Здравствуй, барин хороший . . . — проговорил Гаврила, оглядывая его простой дорожный наряд. — А я вот к запрудным нужикаи подрядился коров п а с т и ... Сперва не хотели - было брать неня, стар, де, а потон их пастух вдруг и заб ол ей ... Ну, и в з я л и .. . Садись, отдохни ... Куды ты это собрался? — В нонастырь.. . — А, это дело доброе... Это ты хорошо надумал потрудиться.. . Ты Бога не забывай и Он тебя не забудет. . . Давно и я собираюсь да без денег - то и в монастырь хода нету. .. Ваня сейчас же вынул бумажник и дал ему пять рублей, а потон подунал и торопливо прибавил еще пять. — Вот деньги, сходи, если есть охота. . . — сказал он. — Но, если по совести тебе сказать, то лучше ты из одежи себе купи чего на эти деньги: уж очень ты обносился. А нонахи и без твоих грошей управятся—