b000002288

книг накоплялось у него в библиотеке все больше и больше и он хмуро смотрел на эти болотные огоньки, которые не только не осведіали путей его жизни, но, наоборот, только еще более сгущали окружавший его ирак. Наиболее живое эхо будили в душе его те кнмги, которые — как творения Толстого — обращались к его еердцу. Они говорили ему, что золотой ключ отмы- к&ющий тайны жизни, это — любовь. Но он не мог не видеть, что золотого ключа этого человек за всю свою историю еще не нашел в своем сердце. И, может быть, там и нет его совсем, и что правда - истина и правда - справедливость только иираж, увлекающий наиболее горячие головы Его один знакоиый студент уверил, что потоиу так у него ничего не выходит, что он читает наобум, что попало под руку, что надо читать „систеиатически“ и подсунул еиу серенькую, тощенькую брошюрку „програи- мы для домашнего чтения‘% составленной какими - то добрыии профессораии „для всех“ . Это была та руково- дящая идея, которой ему до сих пор не доставало. И, следуя за этой нитью Ариадны, он снова с тихим одушевлениеи погрузился в лабиринты книг. Чтение этих увесистых томов шло так медленно, а узнать ему надо было так иного, и узнать иеиедленно, конечно, потому что жизнь не ждет. И вот жизнь эта требует от него ответов, а он занят наслоениями земной коры, третичным периодом, ииоценовой и плиоцеыовой эпохой; пред нии из ирачных зарослей гигантских папоротников виесто живых людей, отношения с которыии так сложны, встает грозная рать крылатых ящеров, ихтиозавров, пле- зиозавров, мастодонтов. Конечно, и ящеры, и гипотеза Лапласа и ледниковый период, все это очень интересно, но это ничего не дает еиу для живой, повседневной жиэни. Он утешал себя иыслью, что теперь уже недалеко, что теперь он уже скоро узнает все н с удвоен- ной энергией он опускался в постплиоценовую эпоху, размышлял о роли зеленого зернышка хлорофила в нировой жизни, изучал позвоночных и беспозвоночных, торричеллиеву пустоту, закон Ньютона, теорию Дарвина, долихоцефалов и брахицефалов и нногое, нногое дру- г о е .. . И — опять ничего не выходило.. . Скрепя сердце. он перескочил к общественнын на- укам, во главе которых стояла история философии. И долго, долго нучился он над этой книгой, иожет быть, одноврененно и саной снешной, и саной жестокой из всех книг человеческих. Все эти нудрецы величествен- но противоречили одни другин, все без конца важно спорили часто из - за совершенно пустых слов, с ниной первосвяшенника вещали много ненужного, проивволь- ного и часто даже просто неинтересного и глупого. Но Ваня не смел выговорить вслух то, что ену дуналось, что итог всех этих ученых рассуждений старый нуль, старое „я ничего не знаю“, — напротив, он с тоской из всей этой бунажной и ни на что не нужной нешани- ны выводил заключение, что, если он тут ничего не понинает, то только потоиу. что он просто г л у п ... Он перешел к общественнын наукаи, но очень скоро узнал, что списки этих будто бы нужных для прочтения книг составлены какиии-то „истаии“ , какой - то научно - политической котерией, которые унышленно не отиетили капитальных трудов своих противников, вдребезги раз- носящих все их построения. И скоро он безнадежно запутался среди всех этих противоречащих одни другии н злых истов. И не нашел он, бывший иужичек, ничего питательного и в истории, в этих бесконечных расскааах о том, как люди насиловали и резали одни других, как сменялись династии, как воевали и мирипись цари и как издавали они иудрые законы, от которых бедныи