b000002288

к работе. Но с наслаждением чувствуя огромным, распухшим телои своим тепло солнца и вдыхая всею грудью пахучий бриз, игравший в открытом настежь окне, царь сейчас же отстранил от себя все эти опротивевшие ему бумаги, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза Он ошущал жиэнь, вновь ему подарен- ную и всем существом своим понимал, что она прекраснее и дороже всего, что только может вообразить себе человек. . И на закрытых глазах страдаюшего великана проступили слезы тихого умиления. . Он открыл глаза. Что это еще? Он потянулся к толстой рукописи. А - а, опять этот Толстой ! . . Он омрачился. Ему буквально не давали покоя с Толстым: и ГІобедоносцев делал энергичные представления, и министр внутренних дел, и великие князья, и влиятель- ный Катков в своей газете, и Иван Кронштадский. Он и сам понимал, что безумный старичишка, действительно, баламутит всю Россию, но ему, самодержцу всероссий- скому, было страшно поднять на Толстого руку. Совсем недавно тетка сумасшедшего старика, камер - фрейлина Александра Андреевна Толстая, попросила его об аудиенции. Он сам зашел к ней: она жила в Зимнем дворце. — На днях вам будет сделан доклад, ваше величе- ство, — сказала старуха, — о заточении в монастырь самого гениального человека в России. . — Толстого?— сраэу догадался он. — Да, государь... — Разве он злоумышляет на мою жизнь ? — Л е в ? !— воскликнула старая фрейлина. — Нет, ваше величество, дело идет все об этой несчастной истории с английским корреспондентом Диллоном ... Может быть, Лев и был тут несколько неосторожен, но, ваше величество, он все же, все же Лев Толстой! На всю Россию Лев Толстой был и есть один. И только ли на Росеию ? И если, действительно. с ним что случится, т о . . .— твердо прибавила старуха, — то не на министра внутренних дел обрушится общественное негодование! — Не беспокойтесь, Александра Андреевна: ничто не грозит^ вашему великому, но, действительно, очень беспокойноиу плеияннику.. . — улыбнулся царь. И, когда чрез несколько дней иинистр внутренних дел сделал ему доклад о необходимости принять строгие меры против яснополянского ересиарха, царь сказал ему: — Прошу вас Толстого не трогать. Я совсем не желаю сделать из него мученика и обратить на себя всеобшее негодование. . . Если он виноват, тем хуже для н е го ... Министр вернулся из Гатчины, изображая из себя именинника и, как и по поводу ужения, все вокруг вос- хищенно зашепталось: „если он виноват, тем хуже для него — какая высота! . . “ Но царь - великан чувствовал, что он просто боится этого старичишки. И тем не менее наскоки на него из-за Толстого продолжались беспрерывно: Толстой мешал всем. И он усумнившись, не ошибся ли он в своей терпииости, снова затребовал себе все бунтарские писания старика. Ведь сколько кричали так же о его „Власти т ь иы '\ а что же в ней, в конце концов, страшного? . . И гектографирован- ные рукописи, и заграничные издания Толстого — их, как оказывается, издавал таи князь Тараканов, не угодно ли ? ! . — были доставлены еиу, но он за недосугои не успел просиотреть их. . . И он снова раскрыл первую попавшуюся рукопись и прочел: .. как ни стараемся мы схрытъ от себя простую самую очевидную опасностъ истощения терпетя тех