b000002287

чистый, высокий, заливистый поднялся над темнеющей ширью молодой голос: Ехал Ваня из Казани. . . И дружно подхватили голоса: Полтораста рублей сани, Семисотенный конь С позолоченной дугой. . . А он, сбившись с дороги, все несся темной поймои туда, где на высокой горе алели, догорая, старые соборы с золотыми куполами... Изувеченный Борис уже стал понемногу вставать с своей больничной койки и прохаживаться по каземату. С ним никто ничего не говорил и он совершенно не знал, что с ним будет. Душа его ныла по Вере, ныла по воле, ныла по правде и непонятно ему было, как все это с ним случилось: ведь он не хотел зла никому ... На допросе он решительно отвергал всякое соглашение с дружком своим Кириллом относительно причастной чаши и говорил, что, если бы он знал, что тот намере- вается поступить так, то он наверное отговорил бы его. Но он признавал охотно, что усумнился в учении церкви православной и хотел бы, чтобы его шатания в вере кто-нибудь успокоил бы, потому что состояние это прежде всего для него самого было очень мучительно Раз во- дили его на очную ставку с Кириллом, но его друг, исхудавший в щепку и весь обросший бородой, совсем не узнал его. На вопросьі он не отвечал ничего и улы- бался больною улыбкой. Жандармы и монахи холодно выслушивали Бориса, все записывали и — точно гробовая доска какая опустилась потом на его молодую жизнь .. Была глухая ночь. Борис спал тяжелым, тревожным сном на своей жесткой койке И вдруг сквозь сон он услыхал железный визг ключа в двери. Его сердце точно покатилось куда, он в испуге вскочил и сонными глаза- ми, шатаясь, смотрел, как отвсрилась дверь и в каземат вошли два жандарма, один уже седой и замкнутый, а другой совсем молодой, румяяый и голубоглазый, напо- минающий молодого поросенка. — Собирайся поживее.. . — сказал старший.