b000002287

Прошло четыре месяца. Опять призатихшую землю овеяли золотые сны осени, опять в хрустальном, поблед- невшем небе зазвучали трубные звуки журавлиных кара- ванов и опал лист, и поднялись озим я. . В усадьбе Малиновы Луга жизнь кнпела горячим ключем. Беспре- рывными обозами отвозили товар в город и на станцию. Сзади, за одичавшим садом, который Никита Иванович хотел с весны привести в допжный вид и для которого уже нанял садовника, уже стоял новый, огромныи корпус и высокая красная труба, казалось, вот-вот облака за- денет. Семья поужинала в теплой, просторной, ярко осве- щенной столовой. За ужином быпи сперва закуски вся- кие, потом щи жирные. каклеты с сладким горошком, сладкий пудень с солусом санбайон, пиво, водка, вина, готовила уже не прежняя грязноватая Анна. а настоящая повариха. которой Никита Иванович, к ужасу баушки Авдотьи, платил целых двадцать целковых в месяц, тогда как раньше можно было иметь за эти деньги работницу на самые тяжелые полевые работы в год. Но Никита Иванович был не совсем доволен уже и повари- хой и все подговаривал к себе из дворянского собрания повара... Он вообше всячески старался поставить свои дом, как полагаетца. но семья его все не могла усвоить того, чего ему хотелось. Ей казалось чрезвычайно уди- вительным, что за столом нельзя рыгать. что нельзя есть из одного блюда всем, что нельзя класть локти на стол, нельзя зевать во всю головушку. нельзя развешивать пеленки с желтыми пятнами. как это делает Матрена, на террассе, нельзя, как это любит Прокофий, ходить в жару босиком и уверять всех, что иначе он не может, потому что у него преют н о ги ... И сам Никита Иваныч был еще не очень тверд в том, что полагаетца и чего не полагаетца, но приятель его, прогорелый барин, Николай Андреевич, не оставлял его своим руководством в затруднительных случаях и Никита Иванович уже имел в своей комнате и мраморный умывальник, и мохнатые полотенца, и ковер. Нежелание и неумение семьи подтянуться чрезвычайно тяготило его. Он часто краснел за своих перед порядочными людьми. Он втайне мечтал, женившись, построить себе в парке отдельный особняк, где все уже будет, как полагаетца. Хотя он совершенно ясно видел, что Даша благоволит к нему, но с последним словом еще не выступал: боязно было. А вдруг от ворот поворот?.. Ведь Пегасий-то милиенщик, первый человек на весь город ... Семья отужинала и все, громко зевая, — этого терпеть не мог Никита Иванович — разбрелись по своим углам. Иванко н Дуняшка, до сыта набрянчавшись в большой, белой зале на старом, грустно звенящем рояле, на котором, может быть, играла некогда молодая красавица с розой, изображенная на овальном портрете, ушли спать. Г д е -то за стеной сердито бокотала баушка Авдотья на Матрену, которая, повесив у плиты сушить шелковое одеяльце ребенка, припалила его так, что хошь брось. В окна тупо смотрела черная, осенняя ночь. Иван Петрович, запожив руки за спину, ходил в свонх расписных вятских валенках по паркету залы, слабо освещенной поганенькой лампочкой из какого-то синего, витого стекла, и думал. Губернатор, ставленник Победоносцева, очень старавшийся о процветании в окшинском крае православия, сбещал Миките крест и потомственное почетное, ежели он построит в Раменье