b000002287

и перевозчик, ласковый, всегда улыбающийся и черный, как жук Мирон Офеня, еще издали завидев тройку Три- фона Васильевича. засуетился на пароме. Молодая, стройная, рыжая в белых чулках левая пристяжная „Озорница“ храпела на воду и шарахалась от нее, зара- жая своим страхом и других лошадей — А ты слезла бы, милая, лутче. . . — ласково ска- зал Мирон, обращаясь к Вере. — А то неровен ч а с ... Вишь, лошадка-то у вас какая карахтерная! . . Тпру, тпру, милая ! . . — обратился он прямо к „Озорнице . Ничего, ничего, не бойся Паром, поскрипывая, пошел от берега. „Озорница“ все тревожилась и Вера с усилием вышла из экипажа. Трифон Васильевич держал под уздцы коренника, а кучер „Озорницу“ . Вера подошла к краю парома и, опершись устало на перила, стала без мысли глядеть в воду. И вдруг страшная, черная тоска охватила ее, и снова по- стучалась в душу та мысль, которая теперь, после без- вестной гкбели Бориса, — о нем никто не знал ничего с каждым днем стучалась к ней все чаще и чаще: что еще думать, чего ждать. на что надеяться ? Впереди только одни вот эти страдания непереносные, этот по- стылый, грубый, пьяный человек, от которого некуда уйти, некуда спрятаться, а покончить все это разом — как все это, в сущности, легко! . . Нежным, милым маревом всплыло в душе воспоми- нание о той хрустальной, осыпанной алмазами вешней ночи, зазвучали точно где в дали вешние хороводы и всплыли те глаза глубокие, в которых пугливо пряталось обожание, восторг и страх. что все это вдруг откроется. . И она, она погубила все это, погубила его, погубила себя — непопра- вимо уже, навсегда, безвозвратно. . . Н а в с е г д а — впервые поняла она, что значит это слово, и страшная боль прошла вдруг ее душою ... Точно в тумане мелыс- нули пред ней солнечные, опушившиеся молодой зеленью берега реки и ее блещущая ширь, и озаренная розовыми лучами заката чайка одинокая и, полная тоски бескрайной и испуга, Вера вдруг бросилась в воду ...