b000002287

губернаторского дома, великолепные хоромы, в которых на диво всей губернии и поселился Пегасий Иванович. Его рысаки, соболя и камни его супруги и дочери, пиры, которые закатывал он в днн семейных праздников, за- ставляли говорить о себе в с е х ... Чрез некоторое время ему дали осторожно знать, что ежели он маленько покло- нится, пораскошелится, то ему снова разрешат пребы- вание в Москве, но великан — он стал уже тут первым человеком среди купечества и соборным старостой — отрезал: Сказал ничего не будет и не будет! . . Мне и здесь не дует. . . Он бросал свои тысячные рабочие армии во все кониы России, кутил, молебствовал и шапки не ломал ни перед кем. Не успеет в Киеве мост через Днепр перекинуть, как зовут его в Адест-город элеватор ставить а то за Воронеж в степи бескрайные с своей армиеи идет чугунку новую вести. Много своих трудов положил он по России. многие из работничков его, все крестьяне местные, окшинские, и душу свою там Богу отдали, уж очень тиф да холера рабочий народ о ту пору косили н0 он не робел и радовался: и сам он богател, и народу сколько около дела кормилось, и Расея-матушка цвела. И ярче всех отзывался всегда на русские беды Пегасий Иванович. Когда вышла на Балканах, на войне, невязка какая-то, он купил портрет царя, окруженного всеми своими генералами, и собственноручно оторвал голову генерал Непокойчицкому: Ежели царь не хочет казнить тебя, изменника- полячишку, так казню я ! И велел так, с сбезглавленным Непокойчицким, портрет в конторе на виду у себя повесить. А когда кончился Берлинский конгресс, Пегасий Иванович купил портрет Бисмарка и приказал повесить его в отхожем месте для прикащиков: — Н-на. выкуси! И вот был как-то Пегасий Иванович по большому делу в Питере, как вдруг в зловеще-сгущенной атмосфере реакции ахнул страшный взрыв под каретой Александра II. Вечером, в тот же день I марта, послал Пегасий Иванович телеграмму супружнице своей: „дела слава Богу царя убили". На телеграфе всполошились, началось шушуканье и беготня и богатого и смелого промышлен- ника сгребли. Конечно, администрация очень хорошо понимала, что все дело тут только в одной пропущенной точке, но упустить такой прекрасный случай пососать богатого вольнодумца, свести с ним старые счеты было бы просто непростительно. Но Пегасий Иванович был уже слишком крупной вепичиной— он уже не только соборным старостой был, но и городским головой, и по- четным попечителем ремесленного училища, и имел от царя и медали золотые, и кресты — и его с великим сожалением должны были отпустить. Но этот новый подвох со стороны начальства. которое, по мнению Пе- гасия Ивановича. должно было не безобразить, а само наводить порядок, толкнул его еще дальше в ряды упор- ной оппозиции. Он ненавидел лохматых, убивших царя- освободителя, но не меньше ненавидел он и слуг царских. Ненависть эта вообще среди купечества расползалась все шире и шире и захватывала уже и царский дом: уж очень много лоботрясов вокруг престола набралось. — Романовы! . . — сердито говорил кто-нибудь из собутыльников — А что они больно величаются-то? Вон сидит на Москве генерал - губернатором князь Владимир Андреич Долгоруков — он Романовым-то сорок очков завсегда вперед дать может. Род-то его, может, на ты- сячу лет старше романовского. А тоже величаются: я