b000002287

И вскоре на базарной площади разжившегося в от- хожих промыслах села встал беломраморный царь в ко- роне и порфире, с простертою вперед дланью, а по постаменту золотые слова пущены были: „Осени себя крестным знамением, русский народ .. Но от воли новой закружились и крепкие головы. Пегасий Иванович ворочал уже огромными делами в Москве, с одинаковым усердием возводя и новьій корпус в университете, и новый корпус в пересыльной тюрьме, и собор огромный, и богатый кабак, и дворец для вель- можи, и ночлежный дом для босоты, и тысячеверстное полотно железной дороги, и элеватор для хлеба в порту. И если для дела нужно было помолиться с анхиреями, Пегасий Иванович отвешивал усердные поклоны, а нужно было с треском прокутить с анжинерами десяток тысяч, он, не считая, швырял деньги направо и налево, звал цыган, качался на люстрах, лазил с господами в пере- гонки на пальмы и с увлечением бил зеркала. И вот раз кутила такая компания у Яра. И под утро, когда по расписанию должны уже были появиться белые слоны и зеленые черти, кому-то из гуляк пришла в голову мысль тут же, в кабаке, устроить похороны. Мысль была принята с величайшим восторгом всеми присутствовавшими и тут же были распределены роли: к т о — покойник, кто — попы, кто — неутешные родствен- ники. И как только рассвело, в Москву была отправлена депутация для закупки облачения, гроба, катафалка и всего, что в таких случаях требуется. Депутация очень быстро справилась с возложенным на нее поручением и вот некоторое время спустя от кабака потянулась к Москве печальная процессия: скорбно пели певчие, ка- дили и возглашали какую-то веселую похабщину попы, плакали родственники, а мертвый с торжественного ка- тафалка наблюдал в щелочку за печальным ходом своих похорон. Впрочем, терпения его хватило не на долго — вероятно, и свежий воздух несколько протрезвил ориги- налов — и вот покойник, доехав до Тверской заставы, решительно воскрес и объявил, что больше мертвым он быть не желает. Радости духовенства и родственников при виде воскресения дорогого усопшего не было преде- лов и снова все шумным табором понеслись обратно в кабак, чтобы достойно отпраздновать столь необыкно- венное и радостное событие, снова рекою полилось вино, завизжали цыгане, появились жгучие венгерки и пошла писать, если не вся губерния, то все залы Яра. .. Московское начальство встретило, однако, это воскре- сение из мертвых далеко не так восторженно, как это можно было бы ожидать, и — началось грозное дело о кощунстве. Но административный восторг на верхах московских остыл довольно быстро: кому и какой будет толк, если законопатить в Сибирь несколько видных граждан московских? И умно ли вообще раздувать такой скандал? Что будут говорить в народе? Между тем, если все это дело умело потушить, то прежде всего большой толк получится для — администрации. Начались осто- рожные переговоры. Назывались огромные цифры. У многих из впасть предержащих появились чековые книж- ки, у других — дома. Но Пегасий Иванович, мужик ндравный и „крапивного семени“ — так по старинке называл он всякое начальство — не терпевший, вдруг заартачился: не дам и шабаш! Как ни улещали его приятели, как ни пугало начальство, он уперся: „сказал не дам и не дам. .“ Одного его судить было, конечно, немыслимо, но не позволяло сердце и оставить его без- наказанным, и ему было приказано покинуть Москву. .. Он нарушил весь свой богатый московский дом и переехал к себе в Окшинск, где точно по щучьему веле- нию выросли вдруг из земли, как раз насупротив