b000002287

и вид этих просторов, атой сверкающей на солнце реки и всей этой осенней красоты не будил в ее омертвевшей душе ничего. Она тупым, неподвижным взглядом смотрела, как, позванивая наряднои сбруеи, перебирает ногами пристяжная „Озорница" и никто, глядя на это исхудавшее, восковое лицо, с грустными, синими глазами, не сказал бы, что это та тонкая нежная, опьяненная алмазными вихрями красавица Вера. Это был человек конченый. мечтавший только об одном. как бы забыть все и всех и забиться в какую-нибудь недоступную никому крепь. И даже мысль, что она может увидать Бориску, только чуть-чуть волновала И з - з а зубчатой стены векового бора показались золотые кресты монастыря и скоро тарантас мягко вкатился за высокую и толстую старинную о г р а д у и остановился у длинного, старинного здания с узкими похожими на бойницы. окнами Румяныи с " У ^ с совершенно невероятной по своей пышности шевелюрои и очень развязными манерами, которыми он, видимо, гордился, и о. ?1иколай, гостинник. изобразившии на своем лисьем личике чрезвычайную радость, ласково встретили давно знакомую им благодетельницу. Аксинью Кузьминишну, низко кланялись, медово улыбались, уми- ленно повторяли „спаси, Господи" и усиленно таскали узлы, кульки. подушки: монастырь был верстах в тридцати от Малиновых Лугов и Аксинья Кузьминишна смотрела на эту поездку, как на очень далекое и сложное путе- шествие, и запаслась всем соответственно Конечно, ей отвели один из лучших номеров. большую, но низ- кую и душную комнату с запятыми и знаками воскли- цания от раздавленных клопов на выцветших обоях. И тотчас же перед черными, старинными образами в переднем углу тихо засияла лампада. а на столе забурлил, пуская клубы пара, огромный и малооПрятный самовар. Служка с неимоверной шевелюрой — это он сменил Бориса при гостиннице—усиленно бегал, подавая то то, то другое, а о. Николай уже сидел на старом, мягком кресле с протертой обивкой, кушал белорыбицу и чай с чудесным малиновым вареньем и улыбался сладкой улыбочкой, и старался, чтобы все выходило у него подушеспасительнее. И Аксинья Кузьминишна с дороги с аппетитом кушала икру, и в тон монаху сокру- шенно вздыхала о великих грехах своих. Кирюшка враждебно молчал и торопливо ел. чтобы пойти скорее отыскать Бориса. А Вера. едва притронувшись к еде, встала и медленно пошла на волю: тяготил ее и этот мрачный номер, и душеспасительные речи монаха. и это его притворное участие. . Золотой вечер дремал над призатихшею землей. Над полымем горящей вечерними огнями рекой чуть звенел вековой бор, а старый монастырский парк, весь золотой. пурпуровый, ржавый, дремал, как заколдован- ный. Вера отошла подальше от гостинницы и села на старую, побуревшую от времени скамейку над тихой, пылающей рекой. И опять потерялась она в тяжелой истоме страдания... Ч ьи -то ш а ги ... Она подняла усталые глаза. По-над рекой, по тропинке. весь залитый теплым золотом заката, прямо к ней шел, задумчиво опустив голову, молодой послушник. И вдруг она вся затрепетала: о н ! И она не отрывала глаз от его грустного, милого, возмужав- шего лица, бледность которого так подчеркивалась чер- ной скуфеечкой И почуяла она сердцем все его страда- ние, и бесконечная жалость к нему охватила е е . .. Он вдруг поднял глаза и — окаменел. Не может бы ть ! И по мере того, как он. все не веря себе, вглядывался в это новое лицо, от которого только оста-