b000002287

дурака своим не позволял, и, хотя баринишек „оборзо- ванных“ и он презирал, но иногда все же к ним и прислушивался. И новая жизнь эта с ее новыми вкусами и удоб- ствами потихоньку засасывала даже Прокофья и Машу. Они попрежнему были полны всяких страхов и опасений и т о -и -д е л о крутили круглыми глазами, но, с другой стороны, и они узнали, что гречневьіе блины не^ в пример скуснее ржаных, что в лисьей шубе приятнее, чем в духовитом овчинном полушубке, что в поклонах и всяком величании соседей не мало сладости ... Они надеялись, что завод будет хорошими ширмами для тятеньки и братца Микиты. Дела завода шли блестяще. День и ночь работали. а заказов всех не выполняли. Пугал их только своими сумасшедшими кутежами Микита, но и он стал как будто маленько сдерживаться и весь ударился в солидность, в создание у себя богатой обстановки: пружинные кровати покупал, пегих собак с долгими ушами, коляску на мягких рессорах, ковры, белье тонкое, золотые перстни. . . Завел - было гитару, но дело что - то не пошло: выучил с грехом пополам „Шумна Марица. . . “— тогда это, по случаю войны за братушек, во всех трактирах н аяри в али ...— да все и забросил ... Даже Курна, и тот разжирел и зазнался так, что перед мужиками и шапки не ломал, а матерщинничал теперь так, что даже и Гришка Косушкин п л е в ал ся ... Только робкая, забитая Клиневна осталась прежней, робкой и неслышной и, если не работала, то у себя в клетушке, вполголоса, унывно. по-столоверски, с глубокой верой читала „пасалтырь". Ничего другого читать она не могла, даже вьівески простой в городе прочесть не умела, а „пасалтырь" читала сколько угодно ... Упорно не хотел также меняться и Кирюшка. Он не заводил себе ни штанов на - выпуск, ни сапогов с набором, не ездил разгуляться в город, а если когда и ездил, то привозил оттуда не галстуки, не манишки, как Микита, а все книжки какие-то . И все что -то с рыжим Степкой, слесарем, толковал втихомолочку... — Нашел канп анию ...— бокотала баушка Авдотья на своего любимца. — Нешто идет тебе теперь с эдакой шишгалью знаться? Чай ты не кто-нибудь, а П ан и н ... Не раз были по этому поводу столкновения и с отцом, и с братом, который находил, что он своими ситцевыми рубашками и смазными сапогами, от которых дух такой шел, что хошь окна выставляй, только мараль на всех пущает. — Приедет в случае гость какой из города, как тебя рядом с ним посадить? — строго выговаривал он. — Да я и не сяду с твоим г о с т е м -т о .. . — Что ж так? — А так. Не хочу вот и не ся д у .. . — Смотри, брат: не сломать бы тебе головы! — многозначительно говорил Микита Иваныч. — Понимаем тоже, куды ты г н еш ь ... Только Степке рыжему, голодранцу, понятно в эти дела лезть, а тебе очень даже стыдно.. . Много вашего брата теперь под замочком д ерж у т... Смотри! — А я вот погляжу, погляжу еше, — прибавлял от себя отец, — да и велю все твои книжонки поганые сж еч ь .. . Тебя женить давно пора. а ты все в книжку смотриш ь... Чего ты там не видал? Но иногда в минуты благодушия он слегка интере- совался, о чем это все читает его молчаливый, загадочный сын. — Это что же у тебя тут за штуки такие представ- л ены ?— тыкая корявым пальцем в какой -то рисунок, говорил он.