b000002287

страдающих одним прикосновением своим или словом, быть в постоянном общении с Богом и с угодниками Его святыми, а потом, на вечере дней своих, легко, без страха, но с радостию перейти в горние обители блажен- ной вечности — что перед этим был мир с его радостями преходящими, с его песнями тоскующими и отравлен- ными?! Ненавидя свою бунтующую плоть, которая решений этих не принимала, Борис мучил и терзал ее в непосиль- ных работах, в долгих церковных стояниях, в строгом посте. Он зашел в этом умерщвлении плоти так далеко, что игумен, опасаясь, что он возымеет гордость, приказал ему все это оставить и причащаться пише и сну, как и все. Но Борис ослушался и игумена и продолжал предаваться подвигам аскетизма втайне, в ожидании, что вот - вот пред ним раскроется волшебный мир чудес. Но ничего чудесного не случилось — только жизнь стала невыносимо тяжела и померкла земля, точно черной мантией монаха вся покрывшись И Борис не знал, куда итти. Было воскресенье. Трапеза только что кончилась. Оставив за собойпросторный монастырский двор, весь заросший курчавой. запыленной и примятой богомоль- цами травкой, Борис вошел а старый лес, подсту- павший к самым монастырским стенам. Суровое молчание и сумрак лесной охватили его со всех сторон. В душе быяа угрюмая печаль и неопределенный страх. Борису казалось, что он слышит за собой осто- рожно крадущиеся шаги, шорох какой-то, шопоты таинственные. Он торопливо. замирая от страха, оборачивался — никого не было. Но охватившая его жуть не проходила — вот, вот он, этот потусторонний мир, в который он так рвался. Это его холодящее дыхание. Еше усилие и все о ткроется... Но — ничего не открывалось. Вот среди лохматых, серых, молчаливых елей показалась вросшая в землю, полуразвалившаяся избушка схимника Антония. Около нее чернел над одинокой могилой отшельника старый крест, зловеще раскинувший свои немые объятия. Тихо, точно боясь разбудить спящие в сумраке леса тени и силы, Борис подошел к могиле старца. На ней, вся заросшая седым мохом, лежала каменная плита, на которой умирала полустертая, грубая надпись: Антоний прахом здесь, душою в небеса* И будет незабвен в чувствительных сераиах, В которых он вместил священны те талаиты, Пред коими ничто мирские адаманты ! Покойся, отче, здесь без скорби и рыданья Доколь наступит аень комужяо возааян ья 1 Смертельная тоска залила всю душу Бориса, как осенний туман. Почему же другим дается то, ^ о ему не дается? Да дается ли и им?! Может, все это так только, слова одни ? . . Кому это нужно так человека этим черным, холодным мраком мучить? Почему не сняты завесы с путей жизни ? И хотелось ему бежать отсюда, и не знал он, куда бежать. ибо и там, позади, в миру, было страдание. Да, были и те прозрачные вечера, когда в небе горел алмазный серпик молодого месяца, но чем все кончилось и для нее, и для него? Неподалеку послышались шаги. Борис испуганно посмотрел в сторону реки: может быть, вот сейчас начнется?! Между вековыми соснами, самым берегом, шел, потупившись и тихонько напевая ч то -то , монах. Это был о. Митрофан. Среди наружно смиренных и наружно набожных монахов о. Митрофан резко выде- лялся своей неподдельной кротостью и любовным от- ношением ко всем. О. Митрофан был из крестьян и в