b000002182

ГЛАВА V I. НЕЗАМУЖНИЦЫ. 41 т е ... если вы честны! Иначе — невозможно жить... Изъ-за деревьевъ показалось платье Кати, но тотчасъ же опять пропало. Вѣроятно, она вернулась... — Знаете ли, — заговорила она тнхо:— вы ... вы берете на себя болыпой грѣхъ! — Я? — Да, вы, своинъ налодушіемъ, своииъ сомнѣніеиъ. Вы не иожете не знать, что я привыкла вѣрить въ васъ, идти съ вами рука объ руку. Я не иогу оставить васъ; я нравственно связана съ в аи и !... Вы должны рѣшить. До свиданія! Изъ чащи показалась Катя; ея ще- кн пылали; она шла торопливой, ровнои ноходкой, приложивъ лѣвую руку къ раз- горѣвшемуся лбу; глаза ея были онущены въ зенлю. Подойдя къ скаиьѣ, на которой я сидѣлъ, она безучастно и равнодушно взглянула на и ен я и, не останавливаясь, не сказавъ ни слова, прошла ииио. ГЛАВА VІ. Н е з а м у ж н и ц ы. Послѣ перваго знакоиства, я сталъ очень часто, не только-что ежедневно, но раза по два въ день, посѣщать полубарскій выселокъ. Старая Кузьнинишна связывала иеня съ нииъ все сильнѣе, почти родственныии уза- ми, и иеня что-то тянуло къ маіорской колонін, едва я успѣвалъ утромъ протереть глаза. Я пересталъ пить парное иолоко у своей хозяпки и договорился насчетъ его съ Кузьминишной; я сталъ даже очень рѣдко навѣщать Морозовыхъ. Я полюбилъ всей душой маіорскій садикъ, съ его древ- ней, иогучей, одинокой елью, величествен- но дарившей надъ окрестною зеленью, съ лавочкаии подъ ея густо п тяжело навис- шими вѣтвяии, отъ которыхъ лился здоровый смолистый ароматъ. Я любилъ лежать на копиѣ скошенной травы, у ея масспвнаго ствола, смотрѣть сквозь вѣтви на голубое, чпстое какъ бнрюза небо, внимать иѣрноиу, добродушному ворчанью Кузьмпнишны, обык- новенно сидѣвшей рядонъ на лавочкѣ, въ своихъ оловянныхъ очкахъ, н слушать посту- киваніе и потрескиваніе деревянныхъ сиицъ, которыми она вязала какую-то безконечную штуку. Дѣтствомъ, санымъ раннииъ, самымъ зеленымъ пахнуло нам ен я , и моя изболѣвшая ГРУДЬ сладко отдыхала въ этой мирной нстоиѣ. Ничто не нарушало этого покоя, ничто не тревожило иоей груди. Напротивъ, инѣ чрезвычайно нравилось, когда кто-ни- бУДь завертывалъ въ этотъ уголокъ: то иаіоръ придетъ, весь въ поту, въ пыли, красный, но живой, дѣятельный; присядетъ на уголъ лавки, съостритъ что-ннбудь на нашъ съ Кузьиинишной счетъ, набьетъ трубку и долго сопитъ ею; то Кузя забѣ- житъ яна одну секунду“ , бросптъ, инио- ходомъ, какой-нибудь афоризиъ собствен- ной философіи, въ родѣ того, „что ежели по настоящеиу времени судя, то самое лучшее— отрѣшиться, иотону вездѣ— един- ственно, какъ иаионъ, и болѣе ничего!" Приходила къ намъ и Катя, улыбалась на- шииъ „собесѣдованіямъ" и, полузадумчиво- разсѣянно помахавъ зеленой вѣткой въ лидо, порывисто опять уходила куда-то. По уходѣ ея, на меяя ночему-то иостоянно наплывали цѣлыя вереницы мыслей, вопро- совъ, недоумѣній, и до того овладѣвали иною, что я часто ничего пе слышалъ изъ болтовни Кузьминишны, даже не замѣчалъ, когда она уходила. Да, я сталъ замѣчать, что помиио Кузьиинишны, помимо той не- выразиио униряющей душу истоны, въ кото- рой отдыхалъ иой больной организмъ, меня влекло къ маіорской колоніи что-то другое, еще болѣе сильное: это былъ ббразъ зага- дочной дѣвушки, съ глубокими карими глаза- ми, въ которыхъ свѣтилась непонятая еще мною, неподдававшаяся точноиу анализу и онредѣленію „идея“ , одушевлявшая этотъоб- р а зъ , придававшая ену особый, таинствен- ный сиыслъ. И вотъ, совершенно непред- наиѣренно, незамѣтно для самого себя, я сталъ старательно наблюдать за Катей. Разговаривая съ Кузьиинишной, я всегда какъ-то невольно своднлъразговорънаК атю . Кузьминишна, внрочемъ, этого не заиѣчала, такъ какъ и сама имѣла слабость, кстати и не кстати, болтать о своей питомицѣ. Помню, какъ-то разъ зашла Катя въ садъ, улыбнулась наиъ, присѣла на скамью и стала играть съ болынпмъ дыичатыиъ котоиъ, неизиѣнныиъ спутниконъ н любпн- цеиъ Кузьминпшны, прпгрѣвшиися на сол- нечномъ пятнѣ . Мы смотрѣли на нее. — Что ж евы замолчали?—спросила К атя, оставляя кота:—развѣ я вамъ нѣшаю? — Ну, матушка, ужь ты-то не мѣшаешь! Богъ знаетъ, что сътобойподѣлалось. Н ѣ тъ , чтобы посидѣла съ людьии, да поговорила, а то сндитъ одна, али ходитъ Богъ знаетъ гдѣ !—ворчала Кузьиинишна. — Да о ченъ говорнть? Говорить-то не о чемъ. Обо всеиъ уже давно переговорили. Нужно занѣтить, что Катя не говорила со иною еще ни разу такъ , какъ въ день пер- ваго знакоиства: она, дѣйствительно, какъ будто считала, что уже тогда слишкомъ много сказала, такъ много, что болыне го- ворить нёчего и нёзачѣмъ. Это часто бы-