b000002182

т ДЕРЕВЕНСКІЕ ЁУДНЙ. степь. Н а этой зеленой илощади всѣ три тысячи душъ жили одной жизнью, одной ыыслью, одиимъ чувствомъ и біеніемъ сер- децъ. Что за дѣло, что каждой пзъ этпхъ трехъ тысячъ душъ достанется изъ этого обширнаго луга всего Ѵзооо ч аст ь , величи- ною, можетъ быть, въ Ѵ2 мужицкаго л ап т я ... Можетъ быть, это и плохо, это скудно, но зато онъ чувствовалъ себя „хозявномъ" и царемъ не одного этого неечастнаго полъ- лаптя, а всей необозрпмой зеленой степи, по которой разсынались 3,000 душъ, его однообщинниковъ!... Вотъ гдѣ суть, вотъ гдѣ велпкое значеніе того „былаго*, о ко- торомъ скорбитъ и ноетъ сердце Елизара Нагорнаго! И, увы! все это прогало, мино- вало, какой-то вихрь разрушенія и разло- женія пронесся надъ общиной-волостью, и община-волость стала анахронизмомъ, ра- ритетомъ, „соннымъ мечтавіемъСІ въ воспо- минаніяхъ стариковъ... Откуда все сіе? Этотъ вихрь яразложенія“ общины-волости явился, конечно, ие безъ нричины. Онъ подготовлялся въ теченіе длиннаго преды- дущаго періода, незамѣтно, медленно, но неуклонно, и въ періодъ крѣпостнаго права необходимые элементы назрѣли окончатель- но. Когда наступила ликвндація барства, все ощптинплось, все напрягло внпманіе, все спѣшпло вооружиться, чтобы „не упу- стить момента“ ... Въ хаосѣ, поднятомъ первымъ порывомъ вѣтра, трудно было что-либо разобрать: слышались только стоны, мольбы, окрики, усмиренія, а подъ этотъ шумъ все, что по- ловчѣе, входило во вкусъ принципа „двухъ головъ сахару и трехъ фунтовъ чаю“ . Но когда туманъ нѣсколько разсѣялся, оказа- лось, что многое изъ того, что было, уже сплыло невозвратно. Старинная часовенька на холмѣ средн полей оказалась разрушен- ною и поверженною вихремъ, и никто уже не заботился реставрировать ее; зеленая, раздольная, какъ степь, пойма была рас- терзана на клочки, изрѣзана полосами и ремнями, пстыкана межевыми столбами п изрыта ямами. Н а этихъ клочкахъ и „рем- н яхъ “ копошились, какъ одинокія шмелевыя гнѣ зда, кучи людей, не только уже не ды- шавшія той жявогворящей поэзіей „обща- гок , всѣмн чувствуемаго, всѣмъ понятнаго, которая нѣкогда носилась надъ степью-пой- мой, но или совсѣмъ равнодушиыя одна къ другой, или даже прямо враждебныя. Даже самыя эти кучки, эти шмелиныя гнѣзда былп уже не однообразны: одни оказались „соб- ственниками“ , другіе— „подворными“ , третьи — „четвертными", четвертые— „половинни- ками“ и проч., п проч ... Каждый лапоть, каждая иядень земли спѣшила отгородить- ся отъ своей сосѣдкн, спѣшила обставтгк, себя столбомъ, ямой, значкомъ „по поло- женію“ . И этотъ „лапоть“ ужь больше не чувствовалъ себя частыо нѣкоего гармони- ческаго цѣлаго! И только теперь этотъ „ла- поть“— едва прошелъ первый порывъ увле- ченія „свободньтмъ трудомъа на „собствсп- номъ“ клочкѣ земли— почувствовалъ, какъ ему стало на этомъ мѣстѣ душно, неуютно п неулежно... И Елизаръ Нагорный, родив- ш ійся еще тогда, когда эта степь-пойма дышала одиой жизныо, однимъ „обіцимъа просторомъ, не могъ не скорбѣті. теперь, когда прпходилъ опъ на „собственный“ отрѣзанный ему и обставленный межевыми столбами „лапотьа ... ГІоложимъ, этотъ ла- поть не только все тотъ же „лапотьа , что былъ п прежде, но онъ сталъ его „соб- ственнымъ11, тогда какъ прежде былъ„бар- скійа ; положимъ, это обязанъ онъ считать большпмъ преимуществомъ. ІІо тѣмъ не менѣе, вдрѵгъ ему стало душно на этомъ „собственномъ“ лаптѣ, нестернимо душно п нестерппмо тѣсно, безотрадно стало „ко- паться“ въ предѣлахъ собственной загород- к п ... То лп дѣло, когда онъ на этомъ Гхотя и называвшемся „барскимъ“) лаптѣ могъ иереноситься, какъ на коврѣ-самолетѣ, съ одного конца раскидистой поймы надругой и чувствовать, что онъ можетъ на каждой точкѣ ея дышать полной и евободной грудью, обіцпмъ дыханіемъ съ каждымъ своимъ со- братомъ... Эта жажда простора и воздуха— поэзія. Говорятъ, что поэзія только свой- ственна тому, что исключительно прпвыкъ человѣкъ счихать свопмъ, собствепнымъ, интимнымъ: поэзія „своего“ угла, хотя бы нищенскаго, „своего“ личпаготруда, „своеп“ собственности, „своей" сем ьи ... Но есть другая поэзія— поэзія „общаго“ ...В о тъ этой - то поэзіей нѣкогда жилъ и дышалъ Елизаръ Нагорный. Опъ имѣлъ основаніе скорбѣть. Но возвратимся къ нашимъ пріятелямъ, двумъ Елпзарамъ. Какъ-то около Петрова дня, я собрался навѣстить моего знакомаго народнаго учи- теля, прожпвавшаго въ той же волостп, къ которой принадлежалъ и Е ли заръ Луговой. Подъѣзжая къ школѣ, я неожиданно встрѣ- тилъ выходившаго изъ нея, въ сопровож- деніи учителя, Елпзара Луговаго. Елизаръ въ повомъ суконномъ синемъ кафтанѣ, причесанный, прибранный, вымы- тый, прощался съ учителемъ „въ руку“ ; во всей его фигурѣ замѣчалось сознаніе соб- ственнаго достоинства, а въ разговорѣ его съ учителемъ свѣтилось ясно, если не по*