b000002182

3 2 2 ИЗЪ ОДНИХЪ ВОСПОМИНАШЙ. — Балуй!.. Ба—лу—уй!—вдругъ закри- чадъ отедъ такъ страшно, такъ отчаянно, какъ будто соловьнная нѣсня душила его, давила ему грудь.—Али еще баловство-то изъ башкн не вылетѣло? А?.. Такъ я выбью!... Гриша ‘взглянулъ на отда,—онъ былъ блѣденъ и дрожалъ, а въ глазахъ у него было столько гнѣва и ненависти къ нему, что Гриша замеръ на мѣстѣ, какъ нри- шибленный молотомъ, и во всѣ глазагля- дѣлъ въ лицо отцу. — Ну, ннчего... Уснокойтесь Поликарпъ Петровичъ,—сказала мать:—я вотъ заткну окно-то... А ты не балуй, глупый... Сми- рись, снди смирненько.. — Экой глупышъ! Экой балунъ! Ты бы вонъ съ Яши примѣръ бралъ, —шепотомъ говорилъ Гришѣ одинъ изъ стариковъ:— п тятенькѣ будетъ на душѣ облегченье, и маменькѣ утѣшенье, п дѣдинькѣ, и намъ, старикамъ... Вишь въ немъ, въ Яшѣ-то,— искра Божья свѣтится! А ты что будешь? Гриша заплакалъ. ІV . Это было уже не такъ давно. Въ глухую осеннюю ночь, въ одномъ пзъ цублпчныхъ московскихъ прптоновъ, прп тускломъ желтоватомъ свѣтѣ керосиновыхъ ламиъ, цѣнпчно ломаясь и громко стукая въ полъ каблуками, танцовали дѣвицы и кавалеры. Разбитая рояль жалобно дребез- жала подъ костлявыми пальцами стараго тапера. Онъ уже цѣлый часъ, какъ авто- матъ, сидѣлъ задомъ ко всѣмъ, неподвиж- ный и равнодушный ко всему, что проис- ходило около него,—и только пальцы ме- ханически и безжизненно быстро сновали по клавишамъ. Онъ слышалъ только пори- вистыя хлопанья въ ладошп, по окончаніи фигуры, и обращенные къ нему окрики: „вторую!... третью!... четвертую!...“ Тогда онъ выпрямлялся, вздыхалъ, на секунду пріостанавливался, нначе разставлялъ паль- цы по клавишамъ и игралъ снова. Изъ го- стей почти никто не интересовался его ли- цомъ; они могли видѣть только его боль- шую голову съ лысиной, около которой торчали жидкіи длинныя космы черныхъ съ сильною просѣдью волосъ, короткую грязную шею, повязанную болыпой, чер- ной косынкоп, иширокую сутуловатую спину въ порыжѣломъ отъ пота черномъ сюртукѣ, на таліи котораго недоставало одной пуго- вицы. Старый музыкантъ не оборачивался даже тогда, когда танецъ кончался и въ теченіи няти мипутъ танцующіе, отирая потныя лица, сосмѣхомъ разсаживалиеь по стульямг и пили вино. Но когда антрактъ былъ про- должительнѣе, старый музыкантъ боязливо поднимался п тихо ускользалъ изъ залы; словно шаловливый ребенокъ, украдкой про- бирался онъ на заднее крыльцо, безъ шап- ки, въ одномъ сюртукѣ, онъ перебѣгад грязный дворъ п исчезалъ за скрипучшш дверями погреба. Здѣсь онъ залпомъ выпп- валъ стаканъ водки и также быстро воз- вращался назадъ. Его отсутствіе почти ни- когда не замѣчали. Онъ спокопно садился опять на свое мѣсто лицомъ къ рояли задомъ къ гостямъ, и начиналъ смотрѣть въ ближайшій передъ собой уголъ. Ему было хорошо такъ: водка нріятнон теплотой разливалась ио его жпламъ, без- цвѣтные, сѣрые глаза щурились и почти готовы былп закрыться, на одутловатомъ, испитомъ лицѣ съ большими, черными под- стриженными усами и бритою бородой по- казывался легкій румянецъ. И вотъ, когда онъ смотрѣлъ въ уголъ, словно живые, вы- плывали въ воспоминаніи далекіе и знако- мые образы и картины... То вспомнится ему отецъ и роща, зеленая, душпстая, с соловьями, чижами, малиновками, съ звуч- пымп трелями, веселымъ чириканьемъ п ще- бетаньемъ, съ запахомъ цвѣтистаго луга. То припомнится добрый баринъ, которий открылъ въ немъ «искру Божію», и при грѣлъ, и приголубплъ его, и показалъ ем въ первый разъ скрипку... Вспоминались эти первые звуки, которы услыхалъ онъ среди уютной, теплой, разу- бранной цвѣтами, штофной мебелью и кру жевными гардинами барской залы,—звуки, отъ которыхъ онъ весъ затрепеталъ не по нятнымъ, не знакомымъ для него востор- гомъ... Помнптъ, какъ послѣ того этн зву- ки мучили его, когда онъ вспоминалъ пх среди монотоннаго чтенія болыпой книгп, въ убогой избѣ стараго портнаго,—и как уносился онъ за ними въ другой, свѣтлыі, веселый, полный невѣдомыхъ очарованій міръ... Вспоминается ему тотъ радостный день, когда, въ одинъ изъ загуловъ отца, оіг вмѣстѣ съ нимъ попалъ опять на барскій дворъ, какъ опять добрый баринъ, восхн щенный его умѣньемъ свистать соловьемъ, —иросилъ отца, чтобы онъ его отдалъ ему что онъ сдѣлаетъ изъ него «человѣка» не дастъ потухнуть во тьмѣ «искрѣ Божіей>. Помнитъ, какъ разчувствовавшійся отецъ плача и цѣлуя у барпна ручку, приказы валъ и ему цѣловать п какъ затѣмъ он оставилъ его у барина... Помнитъ, как добрый баринъ сначала цѣлый мѣсяцъ сам занимался съ нимъ, мѣняя скрипку то н