b000002182

320 ИЗЪ ОДНИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ. на рукахъ въ кабакъ, въ дворню, застав- дялъ пить и илясать вмѣстѣ съ собой, по- купалъ батоны п вмѣстѣ съ нимъ засыпалъ гдѣ-нибудь сладчайшимъ сномъ въ тѣни березъ и дубовъ. Что дѣлалось въ это вре- мя дома, въ семьѣ,—они очень мало этимъ интересовались: все окружающее имъ улы- балось, смѣялось, словно играло съ ними, такое свѣтлое, доброе, любовное; п Гриша улыбался п смѣялся беззавѣтно всему, н тятька улыбался и смѣялся всему еще болыне, глядя на Гришу... И любилъ онъ его въ эти минуты болыпе всѣхъ. За то-же оба онп съ болынимъ порицаніемъ, въ это время, относилнсь къ старшему брату Яшѣ, стар- шимъ сестрамъ и къ мамкѣ, которые то и дѣло слѣдили за ними, искали ихъ, отнимали у тятьки вещи, которыя онъ мѣнялъ въ кабакѣ на водку или на иряники Грпшѣ, п загоняли домой въ самый разгаръ вечер- няго веселья передъ дворней. — „Яшка — дуракъ, мужикъ неотесаннып, грубый,—го- ворилъ Поликарпъ тогда Гришѣ: — это не ты... Онъ материнъ нріятель... Имъ все только работай цѣлый вѣкъ,—а вздоху отъ нихъ не жди никакого... Онъ, братъ, не въ отца! Нѣтъ!... Вотъ ты,Гришка, совсѣмъ другой человѣкъ, братецъ мой!.,. Въ тебѣ искра Божья есть! Изъ тебя, гляди того, какая звѣзда выйдетъ!...“—такъ говорилъ онъ, когда влѣстѣ съ Гришей, запасшись водкой п сластямп, уходилъ въ рощу слу- шать соловьевъ, Ноликарпъ тутъ совсѣмъ преображался: онъ подсвистывалъ, прыгалъ, смѣялся, пѣлъ и даже плакалъ отъ умнленія... И Гриша ему такъ сладко улыбался, и онъ улыбался ему... Они понималп въ этп мп- нуты другъ друга и любили—и себя, и эту рощу, и эти соловьиныя пѣсни! Но цѣлымъ часамъ спдѣлн они тутъ и забывали все горе жизни, весь міръ... Сладкія эти были мпнуты для нихъ! И чѣмъ слаще онѣ были, тѣмъ съ боль- шей чуткостью н скорбью Гриша ожидалъ прнближенія „перелома“... Онъ замѣчалъ, какъ мало ио малу отецъ начпналъ слабѣть все болыпе н болыпе, какъ все чаще запу- тывался у него языкъ, дрожали руки н но- ги: хмѣлѣлъ онъ все быстрѣе и уже съ утра валялся гдѣ-нибудь у забора въ пзо- дранной грязной рубахѣ, въ норткахъ... Тогда являлись мать и братъ Яша, бралн отца подъ руки и, не обращая вниманія на его безсильное и несвязное бормотанье, тащили въ клѣть и запирали на ключъ до слѣдующаго утра. Гришу строго заса- живали за урокъ, и на его голову, вмѣсто головы отца, пздивались всѣ уиреки, какіе могли скопиться у нихъ за цѣлыя недѣли дюбовной и веселой жизни Гриши съ отцомъ. Гриша видѣлъ, что ихъ дѣло было проиг- рано,—и угрюмо молчалъ, молчалъ упорао, съ зампраніемъ сердца, нотому что чувство- валъ, что его самый лютый врагъ стопп за порогомъ... ІІроходитъ томительно-длпнный день, ц ночь, и еще день, пока высыпается отедг, Но вотъ, наконецъ, онъ ннчинаетъ являтьсі къ обѣду и ужпну. Гриша изъ иодлобы мимоходомъ взглядываетъ на него н чув- ствуетъ, какъ страхъ невольно сжимаев ему сердце. Онъ видитъ его блѣдную, немы- тую, небритую фигуру, суровую и мрачную, виднтъ, какъ его ломаетъ всего; видип сурово-сдвинутыя брови, въ которыхъ такъ ясно выражается отчаянная внутренняя борь- ба, которую ведетъ отецъ съ страшныи ясоблазномъ“. Проходитъ еіце день этой упорной, безмолвной и тяжкой борьбы. Мол- чптъ отецъ, молчатъ всѣ и если говорягь, то въ нолголоса, какъ будто изъ уваженів къ великой нравственной бптвѣ, которая совершается въ бѣдной душѣ портнаго между добромъ и зломъ. Но вотъ отецъ беретъ сукно и ножницы изъ рукъ брата Яши и сурово говоритъ:—„Ступай , Яковъ, сбѣгай къ отцу дьякону... Попроси одо.і- жить... Слышишь — живѣе!.. Понимаешь, что я говорю?..“ И Яковъ, и Гриша, и всѣ понимаютъ хорошо, что это значитъ. Гриша бѣгло взглядываетъ на мать, на брата, на сеетеръ, на дѣда, видитъ ихъ повеселѣв- шія, довольныя лица... Побѣда! Душа бѣд- наго деревенскаго портнаго превозмогла борьбу; врагъ человѣческаго рода отсту- пился отъ нея носрамленный... Гриша замѣчалъ, какъ мать украдкой крестилась, когда возвращался Яша, едва держа въ рукахъ огромную, кожанную кнпгу, съ тяжелыми мѣдными застежками. III. Вотъ она вошла, эта страшная кннга.- Гришѣ кажется, что именно она вошла, не Яша внесъ ее. Вотъ она р а сп а л а сь на двое, взмахиула, какъ крыльямп, толстымв и широкими листами и тяжело легла на столъ, — и Гришѣ опять аажется, что она не только заняла весь этотъ столъ, но цѣлую четверть небольшой коморки: вдругъ какъ- будто стало тѣснѣе и все пзмѣнилось крУ" гомъ; какъ-будто, съ приходомъ ея въ и3' бушку, даже самый воздухъ сталъ другпмъ- вмѣсто луку, кожа и прѣли занахло лади- номъ, воскомъ, медомъ. Отецъ какъ-то исіюД' лобья покосился на книгу п Яшу, когд» тотъ, раскрывая ее, громко стукпулъ доскам о столъ, и тяжело вздохнулъ всей грудь®’ какъ будто съ него счалилось тяжкое бр^мя-