b000002182

292 ИЗЪ ОДНИХЪ ВОСПОМИНЛШЙ. ни ироиасти глубокія, ни лѣса дремучіе, ни лихіе люди, ни рать воинская—предѣлъ намъ поставить и положить не могутъ...“ Такъ вотъ, добрая моя, отъ этой самой се- стрицы-то,—прабабушкавыйдетъ она Марку- то Терентьичу,—и пошла въ ихъ роду бла- годать... И дѣдушка-то ихній утруждался, и тятенька-то утруждается... И самъ Маркъ- то Терентьичъ, и сынки-то его,.. Болыпое дѣло, добрая моя!... Вотъ подходитъ высокій, сухой старикъ, сѣдой, морщинистый, суровый и, прислу- шавшись къ послѣднимъ словамъ, говоритъ: — Тяжело... Не попусту слово-то Божіе дается, нѣтъ!... О-охъ, тяжело!... Ежели его съ легкаго-то духу брать,—что вѣтеръ сдунетъ—все равно... Нонѣ народъ-то мо- лодой думаетъ, — старики, молъ, оттерпѣ- лись за насъ... Нѣ-ѣтъ!... — И-и, милая, нельзя такъ и подумать,— перебиваетъ опять бойкая „труженица“:— вотъ мы вѣкіі здѣсь живемъ, а какъ будто зло-то съ міру все идетъ п идетъ еще того болыпе... Со всячинкой и унасъ... Другой это разъ, касатка, до того дойдетъ, что въ отчаянность впадешь... Раныпе-то, пожа- луй, такой нужды не видали... И лѣсокъ былъ, и землица-то рожала вдвое, а то и втрое... А теперь вотъ—недалеко ходпть: у Ивана Митрича дочка на фабрику пошла, у Елизара Ѳедорыча двоихъ подростковъ къ ней же опредѣлили... Теперь насчетъ землицы было удумали... — Со всячинкой, со всячинкой, — пере- биваетъ опять другая ятруженица“, пони- жая голосъ, — вотъ — недалеко ходить, у сестры моей: примѣрной жизни, не хваля скажу, примѣрной жизни отъ дѣдовъ еще были... А вотъ, лѣтось, и явился сынокъ, въ солдатчину ходилъ,—явился это сынокъ, да и говоритъ:— „я, говоритъ, васъ всѣхъ, и съ учителями-то вашими, могу, говоритъ, подъ законъ подвести, потому, говоритъ, вы...“ И такъ-то сталъ, добрая моя, выска- зывать, такъ-то высказывать!... Самъ сп- дитъ, трубку куритъ, вино иьетъ, съ дѣв- ками по улицамъ безобразитъ... Отецъ-то съ матерью ногъ подъ собой не чуютъ, но- чами слезы проливаютъ... Всѣ это видятъ, всѣмъ жалко... Стали говорить... — Ну, и что жь?—спросилъ кто-то. — Ну, и ...—заминается вдругъ болтли- вая „труженица“ лри этомъ опросѣ и бо- язливо оглядывается:— ушелъ скоро отъ насъ... Сгибъ куда-то... Господь съ нимъ!... Я кътомуэто говорю,—со всячинкой, молъ,.. Вотъ кто-то еще разсказываетъ что-то по- добное же справа, разсказываютъ слѣва; я узве не могу услѣдить за всѣми разсказами. Я ловлю только отдѣльныя выраженія и фразы. — Такъ, такъ... А все же оно у васъ тутъ, сообща-то, крѣпче... полегче... А вотъ оно какъ водиночку-то, — одолѣва- етъ... Слабѣешь, духомъ слабѣешь!— гово- ритъ какой-то смирный мужичокъ. — Что говорить!... — То-то, молъ, вотъ... Ждутъ Марка-то Терентьича... Ожидаютъ, — разговаривалъ кто-то. — Знамо, что... народу поддержка нуж- на... Тоже всѣ люди,—замѣчаетъ кто-то. — Охо-хо!...—вздыхаетъ кто-то тяжело, удрученно, скорбно, и чувствуется въ этомъ вздохѣ такъ много тоски и горя, такъ много обезсиленнаго, почти нечеловѣческаго на- пряженія... Вотъ вдругъ подсаживается ко мнѣ ма- ленькая, сухая старушка, въ повойникѣ, изъ-подъ котораго выбиваются сѣдые водо- сы, въ суровой длинной рубахѣ, перетяну- той покромкой подъ животомъ, съ грязными ногами,—очевидно, она недавно вернулась съ огородовъ и зашла послушать разговоръ. — Городскіе, должно, будете? — Городскіе... — И зъ наш ихъ? — Нѣтъ... — Къ Марку, значитъ, Терентьичу?... Побесѣдовать?... — Да. — Хорошо это, хорошо... Что ужь, ііро Марка Терентьича н слова нѣтъ!... Оду- мать все можетъ... Старушка помолчала и все смотрѣла мнѣ въ лицо, не то съ лыбопытствомъ, не то съ состраданіемъ, потомъ нрибавила: — Хорошо оно, добренькій, ужь какъ бы хорошо... Да вотъ немощи-то наши мірскія... А ужь какъ быхорошо... И старушка, что-то вспомнивъ, заплака- ла тихонько. Стоявшая передъ нами крестьянка, въ ситцевомъ пальто, сарафанѣ п платкѣ, съ узелкомъ подъ мышкой, худая и изнурен- ная, съ строгимъ лицомъ, увидавъ, что старушка плачетъ, подходитъ къ намъ и го- воритъ: — Тоже вотъ съ нами... И Богъ знаетъ, что подѣлалось!... Жили хорошо, когда и тятепька еще живъ былъ, и маменька... Братья жпли тоже около насъ... все плечо къ плечу... А тутъ братьевъ-то увезли..- Тятенька померъ,—ровно что полосой пр°' шло... Мой-то Адріянъ (это вонъ онъ ле- житъ у крылечка-то,—показываетъ женЩИ' на глазами на лежавшаго на травѣ у жит- ницы еще молодаго мужика, въ сѣрой свиткѣ, съ одутловатымъ лицомъ и странными, какъ- то смотрѣвшими поверхъ всѣхъ глазами).-- Мой-то Адріянъ сталъ все лише д а лише..-