b000002182

Т Р У Ж Е Н И К И . 287 —Вотъ, только,—мѣкаеыъ,—что такое?... Стонетъ!.. Тихонько-тихонько, ровно нташка, стонетъ, сто-о-нетъ!... Припадай, говорятъ, ребята—ухомъ къ землѣ!... хвать, анъ это Митюшкинова сынишки голосокъ-то, — ну, вонъ того, что не дали крестить-то... годовъ пять тому... У Митюшки Хвораго, въ Кре- стахъ, что еще невѣстку увели... такъ и пропала!... Самый этотъ... Вотъ и стонетъ, сто-о-о-онетъ... значитъ, ангельская-то ду- шенька по христіанскому-то таинству тоску- етъ!... Вотъ и стонетъ, и стонетъ... Я вижу, какъ моя мать, блѣдная, быстро крестясь и шепча молитву, смотритъ съ моль- бою на образа; вижу, какъ у бабушки слезы такъ и льются, и льются изъ глазъ; вижу, какъ дѣдушка, какъ бы желая скрыть отъ другихъ волненіе, сморкается въ большой съ цвѣтами носовой платокъ и мимоходомъ вытираетъ влажные глаза, и въ его глубо- комъ вздохѣ выражается и жалость, п не- годованіе, и скорбь... Я чувствую, что у меня вся кровь давно отхлынула съ лица, чувствую, какъ холодѣютъ руки... А Поли- карпычъ все продолжаетъ: — Это вотъ въ самыхъ этихъ Бурьянахъ, у отца Андрея въ приходѣ... вотъ надняхъ разорвало!... Вѣрно: утробу!... такъ и раз- несло... у Ивана Елизарова-то... Онъ ду- маетъ—богачъ, такъ ему все можно!... И изъ чего?... Я напрягаю все свое вниманіе, но никакъ не могу понять, что такое сдѣлалъ Иванъ Елизаровъ, и отъ этого все, что произошло еъ Иваномъ Елизаровымъ, принпмаетъ для меняеще болѣеужасныя, поражающія формы. Но Полпкарпычъ, повидимому, всегда, какъ мнѣ казалось, очень довольный впе- чатлѣніемъ, какое нроизводилп его разска- зы, не довольствовался этимъ и, насколько я помню, каждое такое сообщеніе онъ не- премѣнно заканчивалъ такими словами: — Вотъ посмотрите, помянете меня послѣ, Да ужь поздно... Выростетъ эта язва, вы- ростетъ... Она ужь и теиерь не по днямъ разливается... зальетъ всѣхъ насъ... Нѣтъ, батюшка, вамъ бы безотмѣнно надо вник- нуть, надо порадѣть... Теперича, съ одной етороны взять, отъ преосвященнѣйшаго вла- Днки, отъ о. благочиннаго побужденіе за побужденіемъ, взыски и выговоры, съ другой е®ели взять, совсѣмъ то-есть можемъ погиб- нуть!... И съ ребятишками, и съ хозяй- ствомъ... Все въ народѣ извратится... Бу- Дутъ люди жпть по-содомскп!... Повѣрьте!... Ужь и теперь ущербы видимые... Какъ хоти- Те, батюшка, обратитевниманіе... Мнѣ что!.. Ямалаго чину человѣкъ, а только что... про- Вцжуболыпіядѣла!...Повѣрьте,новыйСодомъ водворится!,.. Надо, батюшка, порадѣть... Дѣдушка на это глубоко и удрученно вздыхалъ, а мнѣ послѣ этихъ словъ всегда его было очень жалко, такъ какъ мнѣ пред- ставлялось уже, какъ дѣдушка и бабушка, и Вакула, и Поликарпычъ вдругъ будутъ умирать голодною смертью, потому что всѣ мужики тамъ, въ деревнѣ, выстригутъ себѣ маковицы, позапираютъ ворота, когда причтъ будетъ обходить за сборомъ хлѣба и яицъ, и, вмѣсто нихъ, все это пропитаніе будутъ сносить дѣвкѣ Василискѣ, которая будетъ ходить по деревнямъ въ дѣдушкиномъ полу- кафтаньи и скуфьѣ. Я иначе не могъ себѣ представить Василиску, и въ то время такое представленіе было для меня не только не смѣшно, но, напротивъ, страшно и обидно. И когда, послѣ такихъ длинныхъ бесѣдъ, наши обычные гости расходились, мнѣ дома не давали заснуть и душили меня кошма- ромъ и эта дѣвка Василиска, п эти мужики съ выстрпженными маковицами, и стоны Митюшкина сынишки. Я стоналъ самъ во снѣ и въ ужасѣ просыпался, крпча и рыдая. Ко мнѣ подбѣгала бабушка и начинала утѣ- шать. — Бабынька, — спрашивалъ я, — да что это за люди такіе?... — Такъ, касатикъ,—живутъ, что скоты безсловесные, непотребную жизнь ведутъ... Какіе это люди!... Оставь, не думай объ нихъ, касатикъ,—грѣхъ думать-то... Сплюнь: тьфу! тьфу! тьфѵ!... Скажи: святъ, святъ, святъ! Перекрестись, да и усни... съ Го- сподомъ!... Бабушка меня,дѣйствительно,успокоивала: младенческій сонъ скоро одолѣвалъ всякіе страхи и ужасы, и я засыпалъ крѣпко и безмятежно. Но успокоенія бабушки не могли удовлетворить такъ страшно возбужденное мое дѣтское любопытство (дѣдушка и мать не хотѣли или тоже не умѣли дать мнѣ объ- ясненій). Тогда я прибѣгъ къ Вакулѣ; и вотъ однажды, сидя со мной на церковной папертп, на мой запросъ „объ этихъ (я не находилъ опредѣленія имъ)... объ тѣхъ, что Поликарпычъ все разсказываетъ“,—Вакула отвѣчалъ такъ: — Вотъ видишь ты, братецъ ты мой, от- рѣшились, значитъ, онп отъ благолѣпія храма Божія, церковнаго, значитъ, блаалѣ- пія... Понялъ?... Я смотрѣлъ на Вакулу, какъ онъ махалъ восторженно руками, какъ горѣли его ма- ленькіе сѣрые глазки,—и я понималъ если не все, то во сто разъ болыпе, чѣмъ изъ того, какъ объясняли мнѣ и дѣдушка, и мать. — Ну... вотъ они этого отрѣшились... А по мнѣ отрѣшиться отъ этого все одно, что сдохнуть... Вотъ, примѣрно, я — чело-