b000002182

Т Р У Ж Е Н Н И К И . 285 длинный батюшкинъ д,омъ, съ вычурнымъ широкимъ крыльдомъ... даже къ этому са- иому сторожу,—несчастному безногому ка- лѣкѣ Вакулѣ, бойко нолзавшемуна колѣн- кахъ, съ подшитыми войлочпыми подстил- ками, и исполнявшему у лбатюшкиа много- различныя должности: онъ былъ и зво- нарь, и сторожъ, и скотникъ, и даже нянька... Семь, восемь, девять! считаю я, но уже не тотъ я, который лежитъ здѣсь на со- ломѣ, рядомъ съ Семіономъ Потапычемъ и Идюшей, но тотъ десятилѣтній мальчикъ Вася, который пріѣхалъ гостить къ дѣ- душкѣ-попу и который пугливо проснулся подъ рѣзкіе звуки колокола, разметавшись на постланномъ на полу дѣдушкиной залы войлокѣ. Съ послѣднимъ удароыъ я при- поднимаюсь и оглядываюсь: вотъдѣдушка— высокій, сѣдой попъ, съ длинною бородой, въ бѣлой длинной рубахѣ и портахъ, съ болъшпмъ животомъ и высокой грудью съ мѣднымъ крестомъ, сложилъ кожаную книгу, всталъ и нстово молится; высоко закинувъ голову и сложивъ на животѣ руки, онъ внятнымъ шепотомъ чптаетъ вечернія мо- латвы. Дѣдушка, это Вакула звонитъ?“— спрашиваю я, полный все еще страха отъ пугающпхъ тяжелыхъ сновидѣній... „Да, Ва- кула... Спи, дружокъ, съ Господомъ, спи спокойно!“И мнѣ, дѣйствительно, становится легко: я знаю, что Вакула бодрствуетъ, что онъ вылѣзъ изъ своей сторожки, подползъ къ колокольнѣ и дергаетъ за длиниую ве- ревку, привязанную къ языку колокола, что послѣ этого онъ, не боясь ни покойниковъ, ни волковъ, поползетъ съ грохотушкой въ рукахъ и вокругъ церкви и кладбища, и кругомъ всего погоста, — и пока будетъ раздаваться длинная шепотливая молитва Дѣдушки, — я могу снова безбоязненно и спокойно заснуть... II. Л очень любилъ своего дѣдушку, и мнѣ Доставляло болыпое удовольствіе, когда раза Два въ годъ мы съ матерью пріѣзжали го- стить „на погостъ“ изъ барскаго имѣнія, въ которомъ мы жили. Дюбилъ я мягкое, добродушное лицо дѣдушки, когда онъ да- скалъ меня; любилъ его, когда нри- носалъ онъ мнѣ нзъ церкви нросвиры или ^едовые помпнальные пряники; любилъ этотъ вѣчно сопровождавшій его запахъ ладана 0 воска; любилъ быть въ алтарѣ во время службы и видѣть его высокую, сѣдую, съ болыпимъ животомъ фигуру, въ старенькой, нобдекшеп рнзѣ на нлечахъ, съ устремлен- ными къ небу, яолными смиренной вѣры глазами, съ воздѣтыми къ верху руками, когда дребезжащимъ отъ волненія голосомъ онъ восклицалъ: „Твоя отъ ТвоихъТебѣ при- носяще о всѣхъ и за вся!...“; любилъ эту маленькую, тѣсную церковь съ кучкой сми- ренныхъ молящихся; любилъ смотрѣть, какъ, вздыхая и съ чувствомъ смиренія и уваже- нія, подходили они къ моему дѣдушкѣ и какъ дѣдушка, умиленно, съ слезящимися глазами, благословлялъ ихъ; любилъ отца дьякона—сѣденькаго, сгорбленнаго старич- ка, въ порыжѣломъ старомъ полукафтаньи; любилъ дьячка ГІолпкарпыча съ густымъ басомъ, котораго я болыпе чѣмъ дѣдушку считалъ главнымъ человѣкомъ въ церкви и на погостѣ, — такъ онъ громко и незави- симо говорилъ, такъ увѣрепно всѣмъ распо- ряжался, такъ ему были пзвѣстны всякія мелочи въ церковномъ обиходѣ, такъ онъ хорошо зналъ, какую ризу нужно надѣвать дѣдушкѣ н о. дьякону, на какой страницѣ и какой троиарь въ книгѣ, и многое тому подобное. Любилъ я и бабушку, сестру дѣ- душки,—эту „вѣковушку“, вѣчную подвнж- ницу, сгорбленную, сухую старушку, н ужь нечего и говорить, что любилъ Вакулу, интимность отношеній съ которымъ дохо- дила до того, чтъ онъ позволялъ мнѣ ѣздить на себѣ верхомъ... Такъ любилъ я всѣхъ ихъ и такъ дорого было мнѣ все это, и ужь, конечно, я близко принималъ къ сердцу всѣ заботы и тревоги этихъ любимыхъ мною людей, лучше кото- рыхъ я себѣ тогда и представить не могъ. Въ чемъ въ сущности заключались эти за- боты и тревоги, я не понималъ хорошенько, но тѣмъ не менѣе помню, что мое дѣтское сердце испытывало какое-то тягостное ощу- щеніе холоднаго страха, недовольства, жа- лости и безиричииной тоски... Я знаю только одно, что все это отравляло опять и опять мои дѣтскія, безгрѣшныя радости, и при- томъ самая эта отрава нредставлялась всегда въ какомъ-то пугающе - таинствен- номъ, фантастическомъ свѣтѣ. Долго, спустя много лѣтъ послѣ того, что бы радостное и свѣтлое изъ моего дѣтства ни всномнилось мнѣ, я не могъ иначе представить его себѣ, какъ въ сопровожденіи именно этого таин- ственнаго, чарующаго, щемящаго... И во всемъ этомъ тапнственномъ, пугавшемъ меня и разстраивавшемъ жизнь моихъ близкихъ и отравлявшемъ все свѣтлое въ моемъ дѣтствѣ, игралъ почему - то главную роль „мужикъ“,—не мужикъ Вакула, не кучеръ Сидоръ, не работникъ изъ деревни, пріѣз- жавшій къ дѣдушкѣ пахать и каждый разъ дѣлившійся со мной ленешкой, не тѣ мо- лящіеся смирные и добрые старичви и ста-