b000002182

Л ѣ с ъ. 2 7 9 давалъ въ душѣ кіятву, что никогда уже не вернусь сюда, къ этимъ людямъ. I I . Не думаю, конечно, чтобы все то, что я разсказалъ, я могъ такъ отчетливо видѣть и слышать въ то время, но всѣ окружаю- щіе меня такъ много и подробно послѣ раз- юваривали объ этомъ событіи, со всѣми шѣйшими деталями, что какъ самыя ощу- щенія (они-то ужь, несомнѣнно, были мною пережиты самимъ), такъ и всѣ дѣйствую- щія лица, ихъ выраженія и поступки—все это отлилось въ моемъ воспоминаніи съ за- йчательной отчетливостью. Даже теперь, когда я пробираюсь черезъ этотъ лѣсъ, почти тридцать лѣтъ спустя, я иногда ощу- ідаю невольную дрожь и мнѣ кажется, что кругомъ меня лежатъ глубокіе снѣговые сугробы, что мрачно, какъ застывшія, стоятъ (іузучастно ко мнѣ вѣковыя сосны,— что вотъ-вотъ мигнетъ изъ-за няхъ таинствен- іыіі свѣтъ фонаря н покажутся опять эти ,темныя“, рослыя, бородатыя мужицкія фи- гуры п, такъ же подозрительно глядя на меня, бѵдутъ молчать на всѣ мои призывы... Но... теперь была, хотя и очень ранняя, весна, вмѣсто сугробовъ только кое-гдѣ •іежали глыбы грязнаго тающаго снѣга; сре- дввѣковыхъ сосенъ сочно зеленѣла то здѣсь, ютамъ, всюду какъ будто выпирая на до- рогу, молодая зелень, разбившая нахучую лочку; лучи солнца играли высоко по вер- хушкамъ деревьевъ, бросая мягкій, ласкаю- Щ.ІЙ иолусвѣтъ внпзъ, гдѣ было еще сыро, грязновато, но уже зелено н душисто. Мнѣ №е какъ-то стало обидно, когда я, еще полный своими эпическпми воспоминаніямп, вдругъ замѣтилъ, что лѣсъ быстро началъ рѣдѣть—ц черезъ нѣсколько минутъ онъ оборвался: передъ намп на далекое простран- ство раскинулась зеленѣвшая первымъ всхо- Д°мъ пашня. Лѣсъ отступилъ въ бокъ и Мнѣлъ только далекой, длпнной лентой. Мнѣ какъ-то жалко стало такъ скоро раз- ^аваться съ лѣсомъ, и я предложилъ сво- анъ спутнпкамъ присѣсть покурить. — Что-жь, покуримъ... Можно, Васплій Пстровичъ, можно, другъ любезный, минут- и погодить,— отвѣчалъ одпнъ изъ моихъ ^утниковъ. —Вишь, мы куда тебя завели!... Аумалъ ли ты сюда когда ни то попасть, ИЗЪ столицы-то?... А мы затащили!.. Мы еЩе тебя туда ли затащимъ... Ха-ха-ха! — Весело разсмѣялся онъ. ^аѣ самому весело стало. И замѣчаніе Моего спутника, и его веселый, добродуш- смѣхъ, и странное наше товарищество, вдругъ соединпвшее насъ въ этомъ лѣсу, и эти воспоминанія,—все это показалось мнѣ необычайно забавнымъ, и я нередалъ своимъ спутникамъ все, что только-что было мною разсказано. — Такъ вотъ какъ, Семіонъ Потапычъ, твое слово какъ разъ прпшлось кстати,— сказалъ я, въ заключеніе, худому, средняго роста, на кривыхъ ножкахъ человѣчку, съ зеленоватымъ лицомъ, съ быстрыми, узень- кими глазками, въ потасканной фуражкѣ фабричнаго покроя и длинномъ до колѣнъ старомъ пальто безъ таліи, съ оборванными съ одного борта пуговицами. — Угодилъ въ самый разъ, Семіонъ-то Потапычъ!—замѣтилъ другой мой спутникъ, высокій, широкоплечій, мужиковатый муж- чина, лѣтъ тридцати, съ кудрявою бородкой, одѣтый по-крестьянски—въ порткп и рубаху и въ сѣрый казакинъ на-распашку. И са- поги у него были настоящіе „мужицкіе“ сапоги, болыпіе, широкіе, сыромятные, меж- ду тѣмъ какъ у Семіона Потапыча глядѣли изъ-подъ длинныхъ полъ пальто не сапоги, а „сапожнижки", барскаго фасона, поры- жѣлые, съ опустпвшимися голенищамп и со сбитыми на-бокъ каблуками. Спутникъ въ сыромятныхъ сапогахъ былъ, кажется, очень доволенъ тѣмъ именно, что Семіонъ Пота- пычъ „угодилъ въ самый разъ“; онъ даже привсталъ отъ удовольствія съ пня, на ко- торомъ было усѣлся. — йспужался тогда, а? чтб, вѣрно?— спросилъ меня Семіонъ Потапычъ, сверты- вая сигаретку.—Можетъ, и теперь еще по- баиваешься, а?... Есть тотъ грѣхъ, говори правду?... Что?... Подлецы, молъ, они, мо- шенники,—имъ, молъ, въ душу-то не влѣ- зешь, всѣ, молъ, они такіе: такъ, что ли? Говори: подумалъ, а? Я молчалъ н улыбался; меня занимало то, какъ хитро посмѣиваясь, но подозрительно поглядывалъ при этомъ допросѣ на меня Семіонъ Потапычъ. — Что-жь молчишь, а? говори!—продол- жалъ Семіонъ Потапычъ, докуривая сига- ретку, но теперь уже все лицо его измѣ- нилось: онъ смотрѣлъ на меня до того любовно, до того ласково и мягко, что мнѣ казалось, что въ его узенькихъ сѣрыхъ глазахъ сверкали слезы. Онъ вдругъ потре- палъ меня по плечу и воскликнулъ:—Эхъ! Василій Петровичъ!... Илюша! Василій-то Петровичъ, вѣдь, съ нами, а?—крикнулъ онъ товарищу. Илюша взглянулъ на него, потомъ на меня,—и все лицо его просіяло тѣмъ не- уловимо - дѣвственнымъ и стыдливымъ вы- раженіемъ, которое не разъ я уже при- мѣчалъ въ немъ и которое было такъ хо-