b000002180

выражение такого довольства, как будто ему предстояло чрезвычайно приятное зрелище. — Ну, «судари-котики»! (это его любимое выраже­ ние) — сказал он нам, малышам, трепля нас почти ла­ сково толстыми табачными пальцами за щеки (эти пальцы мне казались всегда необыкновенно против­ ными).— Ну, судари-котики, боитесь? Новички? Ага, ага! Надо знать, судари-котики, все на свете. Это ни­ чего! Это хорошо!.. Надо знать, судари-котики, все на свете! Вот мы и начинаем с наших молодцов-то, опытных уже, а вы посмотрите... это хорошо вам для памяти... Амо­ с о в !— крикнул он.— Ну, сударь-котик, ложись! И вот началось что-то дикое, бессмысленное, возму­ тительное. Амосов, великовозрастный детина-пансионер, бривший чуть не каждый день бороду, высокий и худой, с развязными манерами, ухарски всем улыбнулся, быстро расстегнул курточку и как-то пластом шлепнулся на пол вдоль шеренги. — Начинай! — крикнул инспектор. Розги свистнули с двух сторон. — Р аз, сударь-котик! два! т р и !— считал инспектор. Молодое тело начинало извиваться. Раздались вы­ крики. После ударов двадцати Амосов уже кричал: — Будет! Почему сверх счета? — Как сверх счета? Почему, сударь-котик, сверх счета? А вот, сударь-котик, мы теперь тебе погорячее... И к ужасу своему я увидал, как жирные пальцы ин­ спектора опустились в табакерку и, вытащив оттуда боль­ шую щепоть табаку, он стал посыпать им голое, покрытое рубцами тело своей жертвы. Затем я уже решительно не помню, как продолжалась дальнейшая процедура, вплоть до того, когда я услыхал свою фамилию. Дрожащий, с растерянным взглядом, я весь заволновался и куда-то заторопился, как будто мне хотелось скорее, как можно скорее совершить ужасно мерзостное дело. Я уже не ду­ мал в это время ни об инспекторе, ни о Захарченко. Быстро спустив штанишки, я лег на холодный пол... и че­ рез несколько минут вдруг стремительно вскочил и бросился вон из спальни, спешно на ходу натягивая брюки. Я слышал только, как вслед мне раздавался гром­ кий хохот инспектора, которому что-то доставило очень 53