b000002180

И мужичок опять умильно смотрит в лицо дедушки, и кажется нам, что дедушка никак не может спокойно вы­ держать этот умильный взгляд. И вот дедушка встает, взгляд его делается суров и серьезен, и он строго говорит: — Филимон!.. Пожалей меня... С меня бог взыщет за тебя... с меня, попустителя и помощника!.. — Отец... не жалей!.. Постучусь еще... Стук! Стук! Стук! А может, господь даст... Вот так, легонько, отец: стук, стук, стук!.. «Кто, спросят, т ам ? » — Всё, мол, мы, бессменные, стучим... Всё мы... — А который р а з ходишь стучать? — Осьмой, отец... Осьмой, ежели до высших преде­ лов... Шесть разов этапом гн ал а.. Шесть — шкуру спу- щали... — Филимонушка, много ли ж с тебя останется?.. По­ жалей!.. Меня, прошу, пожалей, мою душу: за что я по­ собничаю твоей муке-погибели?.. Мужичок еще раз умильно улыбнулся в самое лицо дедушки и вдруг быстро повалился ему в ноги. — Преподобный!., не жалей!.. И, так же быстро поднявшись, он нервно и возбуж­ денно задвигал и замахал своими сухими, как скалки, руками, забегал пугливо по углам мышиными глазками и заговорил, заговорил неудержимо, словно сразу проли­ лось из него дождем все, что долго, бережно и опасливо нес он сюда целые дни и целые десятки верст... Это был один, казалось, нескончаемый, напряженный шепот, как отдаленный шум воды на мельнице, прерываемый какими- то неожиданными выкриками, от которых трепетало наше детское сердце... Я помню, что от этого напряженного ше­ пота костистого мужичка у меня голова сжималась, как в тисках, страшно стучала и билась кровь в виски до того, что мне хотелось разрыдаться и выбежать вон и з избы и бежать, бежать куда-то далеко от этого страшного шепота, несмотря ни на мороз, ни на глубокие сугробы, ни на ночные вьюги, сурово гудевшие вокруг нашей избы... И если бы еще хотя на минуту продолжился этот ужас­ ный шепот, истерзавший мои нервы, я вырвался бы из- под теплой шубы и действительно убежал бы, как в горя­ чечном бреду. Но «маленький дедушка» подошел к нам и 235