b000002180

И по раскрасневшемуся лицу ополченца потекли слезы. Он быстро отвернулся и вышел в другую комнату. И таким навсегда запечатлелся в моей душе образ на­ шего ополченца. Не думаю, чтобы он говорил тогда именно такими словами, но когда я стал уже юношей, вспоминая ополченца, я любил вкладывать такие речи в его уста... А на это, значит, имелись основания. Но праздники проходили. Ополченец, как улитка, з а ­ бирался в глушь своей деревни, и снова будничная наша серенькая жизнь, с холодом зимних вечеров и ночей, всту­ пала в свои права. Снова отец вздыхал и охал от «бес­ смысленной лямки», которую тянул без вкуса и1 любви, снова тщетно взывал в Петербург об «осмысленном труде»... Попрежнему матушка ежегодно рожала и мучилась в заботах о нас, попрежнему то ругалась с Акулиной, то в минуты покаянного прилива кланялась ей в пояс и гово­ рила со слезами на глазах: «Прости меня, Акулинушка, в сердцах это я тебя обидела!..» И Акулина попрежнему тянула свою «крепостную лямку», хотя вовсе не была у нас крепостной... И попрежнему для нас из учебников мелькали «мертвые буквы» и мы безвкусно тянули свою «школьную лямку», так как и самая школа была мертва и холодна. Крепостное право еще в полной силе царило над жизнью. Но «великий праздник», один из тех «праздни­ ков», которые венчают собою усилия, муки и надежды це­ лого ряда поколений, казалось, был уже накануне... Наше поколение зарождалось под счастливою звездой...