b000002180

Наконец, когда, расцеловавшись троекратно с матерью к отцом, наш ополченец — этот одинокий холостяк и мел­ копоместный дворянин, раненный в ногу и вернувшийся из Севастополя,— усаживается около печки и закуривает длинную трубку «Жукова», как вполне «свой человек», является и сама Акулина «поклониться барину». — Милости просим,— говорит она.— Хорошее это дело, что опять пожаловали, батюшка... — Здравствуй , старая... А что хорошего — другим надоедать, коли некуда себя девать? — И-и, батюшка, как хорошо-то на людях!.. Что оди­ нокому? К чужой семье прилепишься и то свет увидишь... — Должно быть, что правда твоя, старуха... А поди-ка ты там с Прошкой опорожни-ка сани да прибери... — Вынесли, батюшка, все уж вынесли: и поросят и гусей... — Ну-ну-ну!.. Знай про себя!.. Ступай с богом!..— говорит сполченец и спять стыдливо вспыхивает, как крас­ ная девка. Нас, детей, ополченец старается не замечать совсем и даже бегло и боязливо отводит глаза, когда они невольно встретятся с кем-нибудь из нас. Но мы уже знаем, что в ближайшем будущем ополченец весь будет «наш », со всею своею тройкой, с бубенцами и широкими санями, с севастопольскими рассказами и «Живописным обозре­ нием», запрятанным до поры где-нибудь у кучера Прошки, вплоть... до вырезывания бумажных коньков и транспа­ рантов. Но только не надо насиловать ополченца, не надо приставать к нему, иначе... может случиться, что он вдруг ; «сконфузится этого своего поведения» и стыдливо уйдет в себя и даже, как бывало, возьмет и неожиданно уедет. Мы с детскою чуткостью уже хорошо понимали его. Знали мы, что ему нужно дать время, чтобы сам он «вошел в роль». Вот сначала, в первые два-три дня, усевшись с отцом и матерью в «гостиной», между жарко натопленными пе­ чами, попыхивая «Жуков» в черешневые чубуки, беско­ нечно долго и неторопливо поведутся беседы. Иногда мы, ребята, очень мало понимали, о чем говорили они, но нам приятно было, усевшись в уголку, смотреть на ополченца, на батюшку и матушку, лица которых оживлялись все 210