b000002179

сли, шопотом проговорил Морозов и, тихо ступая на но­ сках, знаком пригласил меня выйти вместе с ним. Когда мы повернулись к двери, в ней показалось радостно улыбавшееся лицо Лизаветы Николаевны. Смотря на спавшего П авла, она, кажется, готовилась что-то крик­ нуть от восторга, но муж приложил к губам палец и тихо сказал ей: — Тс! Оставь его пока!.. Он так измаялся, что, мне кажется, стоит только на него дунуть, чтобы он рас­ сыпался прахом... Ему, как ребенку, нужно люльку... Мо­ жет быть, и оживет тогда!.. Морозов заш агал к выходу в сад. — Я все, все сделаю... Я спасу его, — шепнула мне Лизавета Николаевна. — Видите, судьба идет сама мне на помощь... Вот уже есть один — и самый желанный!.. Лизавета Николаевна радовалась, как ребенок. II Не один десяток раз прошли мы с Морозовым по длинной аллее, а интересовавший нас вопрос все еще не был исчерпан. Мы толковали о Павле, о «новых лю­ дях» былого времени, о судьбе наших молодых писате­ лей. Морозов и в этой судьбе видел «фатальную миссию цыганства», исторически завещанную нашему переход­ ному времени. Д ля доказательства он постоянно ссы­ лался на биографию П авла и приводил разнообразные характерные эпизоды из его жизни. Судьба П авла была такова же, как судьба всех русских писателей-разночин- цев недавнего периода. Какой глубокий смысл скрыт в ряде этих страдальческих биографий, этих психических мартирологов, из которых каждый так внушительно и назидательно повторяет и подтверждает другой, что болью сжимается сердце и глубокою скорбью наполняется д у ­ ша! Кто не различал в каждой из этих биографий трех резко определенных периодов: вначале — школа, басно­ словно дикая и мрачная, и в тьме царящей в ней рутины, схоластики, отвлеченной морали и лицемерия еле мер­ цает, готовая потухнуть и сгинуть бесследно, «божья искра» в душе ребенка. Путем почти немыслимых стра­ даний, под страхом загубить навеки все будущее, навеки потерять право на дальнейшее развитие, сохраняет юно­ 791