b000002179

ное что-то, тотчас исчезает, и меня снова грызет и тер­ зает безжалостный сфинкс. Д аж е на Яню я смотрю иногда с тайным страхом. Мне кажется, что он опять завлекает меня, чарует, чтобы потом с еще большею яростью растерзать мне сердце. Мне кажется, что Яня замечает это недоверие, и тогда его вдруг охватывает грустная робость, он несколько раз собирается ухо­ д и т ь—■и 1не может, а если уйдет, то не приходит дня два-три. Я спросила его: — Отчего ты, Яня, к нам так привязан? Ну, дети — я понимаю, а ты уж не маленький... Улыбается. — Д а что нам с тобою делить-то?.. Ты не жадна, и я не жаден. А коли жадности нет, так со всяким дру­ житься можно. — Я вот все-таки барыня, а ты мужик... — Что ж из этого?.. Это пустое. Из-за жадности мы друг друга губим да едим. Из нас какие подлецы- то есть — страсть божия!.. А все из жадности. А коли жадности нет, так все люди равны... Вот мой отец го­ ворит: «Как засидишься дома, так и все кажется, что около тебя край земли, и всякому глупому слову ве­ ришь, а как походишь, говорит, так и увидишь, что люди-то, бедные, все одни-то одинешеньки; 'всех бог уравнял — у всех-то одна правда да одна неправда. А ежели мы по-другому думаем, так это потому, что друг друга мало видим, друг друга мало знаем. Нет лучше для жизни да для души, как ежели почаще на народ ходишь...» А я ему верю. Он у меня такой — что птица! Зернышко клюнет — сыт, на ветку сел — поет!.. Кто хо­ чешь, слушай — ему все одно... Кабы ты поглядела, как он с мамкой воюет! Мать у меня, известно, баба, по нужде нашей, робкая: плох хлеб уродится — ругается, подати нечем платить — съесть тебя готова... Потому у ней робость большая... Ну, а старик-то — птица... Что с него возьмешь? Взял — порхнул и улетел! И Яня смеется самым веселым, мягким смехом. Спрашивала я его, зачем он учиться вздумал так поздно. — Д а ведь я тоже разбирал раньше-то всякую пе­ чать. У дьячка учили. Вот писать я не умел, арифме­ тику... А учиться меня еще отец понуждал: «Книги» 636