b000002179

не будет правды ни там, ни тут... Любовь, мысль, само­ пожертвование не могут быть затоптаны, не могут быть смяты, раздавлены и развеяны по ветру! Без них рух­ нут самые прочные устои и самое могучее движение превратится в застой! Ах, если бы вы знали, какая у меня ж аж д а веры, жажда жизни!.. Правда ли, говорят, что у чахоточных перед смертью бывает такая жажда?.. Да, Пугаев, две правды не могут быть: они должны слиться в одну, или иначе погибнут обе!.. Ночь Сегодня вечером, после работы, пришел ко мне Яня. Какой славный, любящий, беззаветный! Он вовсе на так неуклюж, робок, как я воображала вначале. Вот истинно «хороший паренек». Он ходит ко мне чуть не каждый день — и это за пять верст после работы (они возят с отцом кирпич с завода). Отложит лошадь, даст ей есть, поставит отдыхать, а сам ко мне. Что за при- вязнность — я не понимаю. Были привязанности, го­ ворят, крепостных к своим господам. Эту привязанность называли остроумные люди «собачьей». Ну, а как же теперь, при свободе, назовут они эту привязанность? Да, Пугаев, это что-то такое глубокое, такое великое, чему я не могу подыскать определение, имя. И страшно сильное! Уж если она превозмогала цепи рабства, то что пред нею сословность, разница положения, образо­ вания! Нас теперь трио, случайно связанное кое-чем общим: я, бедная Лиза, бедная Фрося и бедный Яня, все трое разбиты одною бурей, стихийно, неведомо как, неве­ домо зачем... И эта буря — Петр. У меня он у н е с 'смысл жизни, у Фроси разбил сердце (разве Вассий не тот же Петр?), у Яни вырвал из-под ног «устои»... И вот мы с ним вспоминаем об этом и шутим, хотя у обоих на сердце, видимо, кошки скребут, а из соседней с нами кельи раздаются дикие крики Фроси (да, до сих пор ни Вассия самого нет, ни даже письма от него). Я все думаю о Яне и не могу надуматься. Я чув­ ствую, что у меня что-то такое растет в душе, такое высокое, вздымающее, но не могу понять, откуда это из каких источников. И потому это только моменталь(535