b000002179

ны ума, неспособных быстро ориентироваться в новых сферах и невооруженных против неожиданностей. Поло­ жение это, иногда трагикомическое, но всегда тяжелое и грустное, сразу вырывает у человека из-под ног, у самого гроба, всю ту «гармонию жизни», которою он жил, в которой считал все ясным, определенным, понят-- ным, в которой для него так ярко горел идеал несомнен­ ной «правоты». Нелегко, не только у дверей гроба, но и в зрелых летах, при полном обладании здоровьем и умом, вдруг узнать, что твои верования и идеалы — уже устарелые идеалы, что твое мерило добра и зла стало коротко, неприложимо, фальшиво, что непременно, вот сейчас, тут же надо взять в руки новое мерило, если ты не хочешь остаться равнодушным к окружаю­ щим тебя болям, жалобам , страданиям, требованиям... II Ульяна Мосевна была «благомысленная» женщина деревенского мира, старого закала, воспринявшая в свою душу все то чистое, любовное, мирное, устойное, что только выработал народный романтизм в суровую пору своей жизни; из того же великого, неиссякаемого, искони одухотворяющего народ источника черпал свою силу и Мин Афанасьич. При этом условии Ульяна Мо­ севна не могла не быть с ним приятельницей. Но оба они были далеко не одно и то же. Ульяна Мосевна была простая, недалекая женщина; к тому, что она знала, впитала в себя, невидимо, как чистая губка, из народной жизни, профильтровав все это в своей бес­ хитростной романтической душе, — она ничего не при­ бавила, не могла прибавить своего собственного; душа ее была именно только фильтр, не придававший тому, что через него проходило, ни собственного цвета, ни запаха, ни вкуса. Иное дело был другой народный романтик, Мин Афанасьич; хотя он почерпал свою силу из того ж е источника, что и Ульяна Мосевна, но он был вместе и «творец». «Народная правда», прошедшая через душу Ульяны Мосевны, в своем чистом, беспри­ месном виде, не пригнетала его, не давила его само­ стоятельное творчество так фатально, как Ульяну Мо- севну; постоянно опираясь на эту «народную правду», 479