b000002179

в подвальном этаже, в артели, с длинными нарами, с т ар а ­ канами, с запахом капусты, прели, черного хлеба и полу­ шубков, с коренастыми и горластыми мужиками в ситце­ вых рубахах и посконных штанах, в дырявых валенках и лаптях; большая печка, на которой сушились онучи, гомон целого десятка голосов, иногда пьяных и буйных, и в этом гомоне совсем пропадающая, стушевывающая­ ся «сурьезная» худощавая фигура его, опрятного, не­ словоохотливого молодого парня. И в то время, как он, «Волчонок» (так прозвали его,' артельщики), некогда мечтавший в деревне о прелестях столичного «благород­ ного обращения», принужден опять жить среди сивола­ пого невежества, выслушивать добродушные насмешки и выходки деревенского остроумия над своею серьез­ ностью, в это время его сослуживцы по конторе и скла­ дам «почетного гражданина Башмакова и К0, в особен­ ности те, которые посолиднее, успели завестись «отдель­ ными помещениями с небелью», жили по одному или по двое, в тихой, благородной беседе распивали «собствен­ ные» (а не артельные, в трактирах, целою ордой, до п я ­ того пота) чаи из собственных «сервизов». И как было приятно ему, когда приглашали его в свою «тихую, сте­ пенную, благородную беседу за собственными сервизами» его сослуживцы, когда чистота, опрятность маленького собственного «отдельного помещения», с цветами на ок­ нах, с гитарой, с платяным шкапом, с старинным малень­ ким диваном, с половиками у двери, с вымытым начисто полом, охватывали все его существо. И вот, возвра­ щаясь в артель, его душили злые слезы, когда разные троюродные и четвероюродные дядья, шабры и всякие земляки начинали «родительски» внушать ему, что «сво- ими-то брезговать нечего», что «оно хоша и бедно и грязно, а все ж свое, родное, близкое», что на купцов-то смотреть нечего, «потому у них свое поведение, а у му­ жиков свое, так ты того и держись, к чему сызмалетства прирожден», что «твои-то старики с каждою оказией мо­ лят, чтоб за тобой смотреть всячески, чтоб ты от кре­ стьянства не отбивался, чтоб с родственниками и зем ­ ляками неуклонно пребывал в почтении и дружбе... А брезговать-то нашею мужицкою бедностью еще, загодя- то, нечего, повременить надо... Еще бог знает, какое те­ бе произволенье указано! Еще журавли-то в небе ле­ тают!.. Так-то, Петруша». 286