b000002179

во прошептала про себя и опять опустила глаза на шитье. Строгий никому не поклонился; крупным шагом про­ шел он к столу, положив на него шляпу, и едва присел на скамью, сказал отрывисто: — Еду! — и внимательно взглянул на Ульяну. Ульяна Мосевна как будто преднамеренно молчала и не поднимала глаз от шитья. — Слышишь, старуха: еду, говорю !— крикнул он сердито своим зычным голосом, который не умел сдер­ живать в минуту раздражения. — Ой, матушки! Экой голосище-то, прости госпо­ ди! — невольно вскрикнула бобылка Феклуша, и ее стар­ ческое худое тело заколебалось, как легкий колос. — Ну, долго ли эдаким голосом человека с ног сшибить! Али унять себя не сможешь? Сократись естеством-то своим несуразным хоть малость, — сердито обратилась она уже к Строгому. — Молчи, старая... Умирать бы пора. Век чужой заедаешь, — шутливо-строго прикрикнул он. — Правду говорит она, правду... Надо бы естество- то свое сократить... Не одни в мире живем, — заговорила Ульяна Мосевна. — Ну? А я что делаю? — Хорошего мало делаешь, признаться сказать... На старости лет с родных мест в бега бежишь, от своих скры­ ваешься... Стыдно старику, стыдно! Свою душу больше любишь... Себялюбец... Свою душу больше бережешь... — И берегу... Стар уж я... Спокою я хочу, старуха, спокою!.. — Претерпи сообща... Вое терпят, не хуже нас с - тобой. — Д а для кого терпеть?.. Ты скажи, кому от того польза? Д л я души, говоришь? Посмотри на народ — для кого он терпит? Д ля чужого мамону... Этим терпе- нием-то и себя, и других загубишь. Не добродетель это, терпенье-то. Коли силы нет — уходи, беги... пока не сгиб... Али уж грабь начистоту!.. Так, чтобы уж и запи­ сано было... А я не хочу!.. — Не знаю, может, ты и правду говоришь. Ты мужик умственный... А только что от родной земли бе­ ж а т ь— хорошего мало: родители у тебя здесь лежат, деды и прадеды. 276