b000002179

уехал -по делу дочери в село, тотчас ж е переместился из своего номера в более скромный, уже без гардин и розеток, в темный, с окном на грязный двор, с диваном, наполненным клопами; вообще, он значительно сокра­ тил свой бюджет, так как скопленная им в Москве сум­ ма быстро истощалась на тяжбу. Но еще более сокра­ щались ресурсы ходоков, с Ульяной Мосевной во гл а ­ ве. Много раз уже кожаная мошна, висевшая на груди Ульяны Мосевны, иссякала до последнего гроша, снова наполнялась благодаря постепенно вывозимой из посел­ ка живности и спускаемой на городском базаре, и снова иссякала. Было спущено в городе уже все, что имелось ценного у братьев и у самой Ульяны. В последний раз были запроданы в городе синие суконные сибирки Хипы и Вахромея и старинный, шитый парчой сарафан самой Ульяны Мосевны. Знакомые Филаретушки, «единствен­ ные в мире чиновники и адвокаты, происшедшие вдо­ сталь всякие титулы» и даж е не задумывавшиеся писать в правительствующий сенат, оказались, во-первых, д ал е ­ ко не так шустрыми, а во-вторых, далеко не так добро­ совестными, какими считал их отзывчивый, душевный Филаретушка. Чем больше истощался достаток, тем Прасковья становилась злее и сердитее, тем больше ру­ гала и Хипу, и всех и вся, да и сам Хипа начинал выхо­ дить из себя и тяготиться своим безмолвным содействи­ ем и сопутствием Ульяне Мосевне. От безделья и город­ ской жизни он привык д аж е и запивать. Еремей .Еремеич Строгий после неудавшейся попыт­ ки к примирению, на которую он все-таки рискнул было Для очищения совести, теперь обратил свои строгие реп­ лики на «всеобщее разорение» и самоядение, которому подвергали себя обе стороны разлагающейся семьи. Он приходил в чрезвычайное раздражение при одной мыс­ ли сколько денег прахом пошло на «крапивное семя» (этим именем он продолжал называть и адвока­ тов, нисколько не смущаясь их более прогрессивным значением, чем бывшие подьячие). И при этом человек строгих правил одинаково соболезновал как о той, так и о другой половине семьи Волков. Время шло. Наступила весна. В последний раз про­ ехали в санях в город, и то с трудом, ходоки Волчьего поселка. Хмуры, раздражительны и молчаливо-суровы были они теперь. Д авно уже сошли с их лица доброта, 251