b000002179

выражения и гармонировать с его внезапною сурово­ стью). — Пущай нашему уму покорятся! — А стариковские-то распорядки бросить пора.., Потому — это от предания! — заметил Петр. — Пущай нашему уму покорятся, мы не обидим! — твердил Вонифатий Мосеич, внушительно тыкая, сво­ им обрубленным по первый сустав указательным паль­ цем и постоянно поглаживая другою рукой свою широ­ кую бороду. — А земли из своих рук мы не выпустим... Пущай после приходят, нашему уму покорятся, мы не обидим... Самим, дуракам , сладко будет! Молчал Петр. Молчал, сурово смотря в пол, и Ере­ мей Еремеич Строгий. Только Вонифатий Мосеич расхо­ дился и, немного пошатываясь, ходил по комнате, не­ истово скрипя половицами, да повторял, тыкая пред со­ бою обрубком пальца: — Пущай нашему уму покорятся, ежели счастья своего не понимают! Да!.. Пущай нашему уму поко­ рятся! — Д ела! — только и нашелся, опять вздохнув, про­ говорить «справедливый» человек Еремей Еремеич Стро­ гий. Он поднялся, молча застегнул на крючки под боро­ дой кафтан и сказал: — Прощайте! — и вышел. — Прощайте пока, — ответил Петр и вскоре вслед за ним вышел в биллиардную. Он был еще раздраженнее, еще суровее. Беседа с крестным вызвала в нем целую массу воспоминаний: и кропотливую выработку неустанной идеи: «чтобы как лучше», которая не покидала его все время пребывания в Москве, и целый ряд мечтаний, осуществление кото­ рых было им так строго и определенно «удумано», и мелкую борьбу с разными неблагоприятными обстоя­ тельствами, и страдания вечно уязвляемого самолюбия, которые до поры до времени хоронил он в своей душе. Все это как-то хаотически, неопределенно перемешива­ лось с обстоятельствами данной минуты и раздраж ало его. 'Он сел опять к столу с пустыми бутылками, не говоря ни слова. — Вот что, брат, Петр Вонифатьевич, — подошел к нему Коронат Львович, — эдак, брат, нельзя.,. Ты об чем там со всякими мужиками толкуешь? 24?