b000002179

Петр говорил правду: Еремей Еремеич Строгий был действительно единственный почти человек с рЪдины Петра, с которым он, не унижая себя, мог бы снизойти до откровенной «беседы», до совета в своих делах. Отца он считал человеком «слабым» и, понятно, не мог довериться ему вполне; тетку Ульяну он хотя и уваж ал, но считал «бабой», и если он признавал в ней достоинства, то только в «области бабьего дела». Он знал, что она ходила за ним вместо матери, как за родным сыном, знал, что она нежна, любяща, добра, и за все за это почитал ее и был ей признателен, насколько допускала это его недоверчивая, замкнутая натура. Дядья... но дядья были для него именно пред­ ставителями того добродушного, сиволапого деревен­ ского невежества и необстоятельности, над которой мог издеваться последний писарь, которым мог напле­ вать в бороду первый проходимец, первый хожалый. Он, пожалуй, и любил их, он ни на минуту не пере­ ставал считать их «своими кровными», но себя все- таки считал неизмеримо выше их умственно. Один Еремей Еремеич был, по его мнению, мужик, с кото­ рым можно было говорить «о делах» «сурьезно», зная, что он оценит «деловитость» всякого человека «по спра­ ведливости», не подкупаясь никакими посторонними со­ ображениями: родственными, сердечными, предрассу­ дочными и другими. Вот почему Петр толково, ясно и вполне передал ему план той «земельной» операции, ко­ торая так давно была уже им «удумана» и осущест­ вить которую он явился было на свою родину. Опера­ ция была не особенно сложна: заложить земли Волчь­ его поселка, полученную сумму прибавить к имеющейся уже сумме, накопленной в Москве, купить на эти день­ ги продававшиеся с аукциона два соседние барские имения и все приобретенные земли «пустить в коммер­ ческий оборот», отдавая в аренду нуждающимся кресть­ янам. Чем дальше развивал Петр свой план, тем все больше и больше, незаметно для себя, он им увле­ кался. — Это ли зорить называется? — время от времени обращался он к внимательно и молчаливо слушавшему Строгому. — Знаешь ты, какие земли-то вокруг нас? — приволье! И все это лежит вмертве, впусте! А ежели бы господь д ал собрать в одни руки, к одному месту — 240