b000002179

уже за вечерним чаем, когда ходоки Волчьего поселка вошли в избу и помолились в передний угол. — Не ус­ пели деда в яму свалить, а уж бунт зачинать? — Не мы зачинаем, Еремей Еремеич, — проговорила Ульяна Мосевна, снимая взмокшую от снега баранью шубу. — Мышеядь!.. Вишь, что выдумали — мышеядь! Са­ ми себя поедом съедите! Сами! На мышей-то нечего валить! — Какие мыши, Еремей Еремеич! Не мыши тут... А люди закон потеряли, на дедовские заветы напле­ вали... — То-то наплевали! — не слушая, продолжал « за­ давать острастку» Еремей Еремеич. — Большак-то, по­ ди, не хуже вас знает, что хорошо... А тебе бы, старуха, грех молодых-то бунтовать. Тебе бы их надо послуш­ ности учить да покорности к большаку, потому он теперь всем вам заменит отца, надо всеми вами владыка... — Позвольте, господин купец, — заволновался Фи­ ларетушка. Но его перебила Прасковья. — Д а нам что большак-то? Д а рази болыпаку-то позволено зорить семью? От кого такие законы? — вдруг сорвалась она с лавки и бойко наступала на Еремея Еремеича. — Р азве большаку-то позволено вер ­ теть всеми, как холопами? — Молчать! — крикнул Строгий и д аж е ногой пр'и- стукнул. — Молода еще разговаривать-то!.. Ишь вы, набаловались! На мои бы вас руки!.. Ты чего жену-то не учишь? — спросил он Хипу. Хипа так и озарился улыбкой во все свое широкое лицо. Ходоки присмирели. Только Ульяна Мосевна замети­ ла строго: — Выше большака, Еремей Еремеич, совет да лю­ бовь в семье... А кольми паче, ежели к нам чужие люди привержены. Все мы в одну житницу хлеб возили, в одну руку работы поднимали. Все мы своего ищем. Надо рассудить по справедливости! — Это верно, верно! — подхватил Еремей Еремеич, вспомнив при слове «справедливость» о своей репута­ ции. — Помоги вам бог! Придвигайтесь-ка к столу да попарьте живот-то! Чай, измерзли, изустали? 234