b000002179

Феклуша так, и обмерла. Чуть выговаривая, зады ­ хаясь, она только твердила: — Мышеядь... мышеядь... одолела, родимый, мы- шеядь. — К акая так ая мышеядь? Ну, да бог с тобой — по­ щажу твою дряхлость, — махнул рукой Строгий, — рас­ сказывай сама, как ума хватит, — и Еремей Еремеич принялся усиленно хлебать с блюдечка чай. — И пошла, родимый, с самой-то осени, — начала, несколько приходя в себя, Феклуша, — и пошла эта мышь, такая мышь, так ая мышь — видимо-невидимо... И идет, и идет, откуда только эдакая машина этой гадины берется... Это, видишь, как раз когда старика похоро­ нили... Ну, думаю-гадаю , не к добру это... Ой, не к добру!.. Говорю: унес с собой старый в гроб рай­ скую тишину из гнезда! И повалила эта мышь... Все валит, все валит... — Д а уж слышал! Д а л ьше-то что? — А зар ан ьше того пчела у меня взбунтовалась. Вот и бунтует пчела, вот и бунтует, и нету мне с ней никакого сладу. Век за пчелой ходила, а такого бунту от нее не видала... — Ты мне вот что, старуха, — перебил Феклушу Строгий, — ты мне одно только скажи толком: зачем они в палату пошли? — Д а судьбище у них, родимый, судьбище промеж собой началось. — За что? Чего делят? — В раздел пошли! — В раздел?.. Что за оказия! Это братья-то Волки? — Они, родимый, они самые: благомысленные братья... — Д а ведь я у них на празднике был, ничего не приметил... как быть семья благословенная! — Что говорить! Праздник был истинно благосло­ венный. Раныне-то было и вышло у них препиратель­ ство, а тут и опять все забыли... Свои люди, побра­ нятся — сами и помирятся... И Вонифатий Мосеич, и Петруша, и Вахромей Мосеич — все как будто по- душевному один с другим. Ульяна Мосевна не нарадо­ валась... Только вот, после тебя-то на третий день уж это будет, сидели это все с гостями у качелей, песни играли... Гляжу это я, родной, а через улицу-то, к жит­ 229