b000002178

— Ах, какие маловеры!.. Ах, какие... Нам очень было жаль, что батюшка почему-то ни в чем не верил Потане и называл ее сумасшедшей, и вместе с тем очень хотелось узнать, что такое было в ее заветной бумажке. Как-то один раз, когда Потаня осталась у нас ночевать и мы собрались в нашей дет­ ской, матушка спросила ее: — Это что же у тебя, Потаня, в бумаге-то, вот что ты показываешь? — А это, сударыня... это —в е р т о г р а д... Вот тот самый, что я вам говорила. — Вертоград-то твой, Потаня? —задумчиво пере­ спросила матушка. — Он! Он!.. Теперь уж тут все изложено доподлин­ но, обдумано, облюбовано, осмотрено... А он вот, сударь-то, вон как... не верит!.. Ах, какие малове­ ры!.. — Изверились, Потаня, мы... Что делать!.. Одни изверились, получше-то, у кого еще совесть есть, а другим-то и так хорошо, и желать лучше ничего не хотят. — Ах, милая сударыня, надо верить... и домогать­ ся надо,—говорила Потаня,—бог это любит!.. А без веры что же мы будем? Трава... Тварь бессмыс- ленная... Так ли, милые птенчики? Надо верить и надо домогаться... Как вертоград-то земной мы насадим, так все расцветем тогда и душою воскрес- нем!.. И Потаня весело оглянула нас такими восторжен­ ными, такими сияющими глазами, как будто в них отражался весь ее чудный вертоград!.. О добрая, наивная Потаня!.. Из всех «мечтате­ лей», которых мы знали в то время, вряд ли кто мог создать что-либо более поэтичное, чем вертоград По- тани. И создать этот мечтательный вертоград, может быть, могла именно только Потаня, этот несчастный уродец, с такой поэтической и чистой душой, разбитый вдребезги раньше, чем он успел узнать от кого-нибудь первое слово и поцелуй любви. С тех пор как она помнит, она знала себя уже уродцем, которому знако­ мы были ласки только одной матери, проливавшей над