b000002178

чительно имели дело с моим отцом и всегда наполняли только наше зальце. Но у нас, на детской половине, у матушки, хотя и не призванной к «серьезной, дело- вой жизни», были, однако, свои «мечтатели», свои чудаки и оригиналы, заявлявшие какие-то свои права на жизнь, и, конечно, это были прежде всего женщины. И в то время когда для нас, детей, серьезные люди батюшкиной половины были малопонятны и являлись только чудаками и оригиналами,—мечтатели, ютив- шиеся скромно и робко около матушки, напротив. всегда как-то очень скоро становились для нас своими людьми, «живыми», к которым мы сразу привязыва­ лись своей детской душой. Бывало, вдруг вынырнет на свет божий из каких-то неведомых ни для кого палестин такая «душа» (и, ве- роятнее всего, еще крепостная), заявится к нам, всегда сначала по каким-то «делам», а там, глядишь, и живет у нас неделю и другую: нас спать укладывает, сказки рассказывает, грудного ребенка по целым часам нян- чит, с матушкой по ночам какие-то таинственные беседы ведет, словно она с нами век прожила, выхо­ дила нас и вынянчила. Живет-живет так, бережно храня на сердце что-то дорогое и заветное, и вдруг снова нырнет, иной раз навсегда и бесследно, и исчез- нет в необозримой глуши наших палестин. А иной раз... иной раз такая бродячая душа неожиданно соединит свои судьбы с твоими невидимыми и непос­ тижимыми узами... — Ну, вот и опять я прилетела к вам, милые птен­ чики! Прилетела опять, надоедница! Эти слова, обыкновенно, произносились таким ясным, звонким, птичьим тоненьким голоском, что он, мне кажется, еще сейчас звенит около меня. Мы, малые птенцы, заслышав этот голос, востор­ женно поднимали кверху руки и, как испуганные цып­ лята, еще не поздоровавшись с прилетевшеи гостьей, летели стремглав в детскую к маме, в кабинет к отцу. — Папа! мама!.. Прилетела! Прилетела!.. — Кто?