b000002178

вал их вместе с ополченцем. А Акулина, покончив с батюшкой, тоже украдкой, где-нибудь в углу за печкой, передавала матушке какие-то сверточки, мешочки то с маслом, то с поросенком или курицей. — Бери, бери! —уговаривала она матушку.—Это тебе деревенский гостинец. — Да откуда у тебя, Акулина, нынче столько гостинцев этих появилось? —спрашивала матушка. — А ты бери —не брезгуй... Дают, так и бери... Другие-то еще то ли берут... силком дерут! Вот какое было это «доброе старое время», когда даже Акулина брала безгрешные приношения! Но когда матушка спрашивала ее, о чем это она с батюшкой шепчется и какие у нее с ним дела повелись, Акулина, обыкновенно, отвечала: — А вы, барыня, молитесь знай укромно... Не нашей сестры это дело... Большие это дела!.. Куда нам их знать! А в действительности Акулина знала, как нам каза­ лось, очень многое и куда больше, чем знала матушка. Однажды вечером вошла Акулина к матушке в спальню и, по обыкновению, стала ей что-то шептать. — Да откуда ты все это знаешь, Акулина? —спра­ шивала матушка. — Э, сударыня, как свои дела не знать!.. Кровные свои ведь эти дела-то. Уж вы меня, Настасья Ивановна, пустите завтречка... Я и печку чем свет вам истоплю... Мне ведь только за заставу проводить и х, сердечных, да попечаловаться... Хошь и далекие они нам, а все как будто свои, близкие... Жалко...—И Акулина кончиком головного платка чуть приметно утирала слезы. — Что ж, ступай. — В кандалах, слышно, гонят, в железных цепях. — Спаси их господи! —перекрестилась матушка. Мы с сестренкой давно уже насторожили все свое внимание, но плохо понимали, в чем дело, и между тем у нас отчего-то уже щемило сердце. Странное впечатление вообще производило то время на нашу детскую душу: совершавшиеся болыние сооы- тия стояли, конечно, выше нашего понимания, а между тем какая-то жуткая напряженность и таинственность, сказывавшиеся в самых даже простых явлениях, нас