b000002178

спросить нашего согласия на что-то. И он сказал, преры­ вая мужичка: — Филимон!.. В последний раз... так и быть... Чую, что в последний раз... Быть концу!.. Нельзя!.. Надо быть концу!.. Велик господь в своем долготерпении — точно... но и страшен во гневе своем!.. Мужичок просиял весь и вдруг как-то сразу прекра- тил свой шепот. — О чем писать? —спросил дедушка. — Отец, пиши всю правду... Говори прямо обо всем. Ничего не скрывай... И нас не милуй: казни иудину кровь!.. Иудина кровь над народом лютовать стала!.. Главное, чтобы по правде, отец, обо всем... И мужичок торжественно поднимая кверху руки. — Пиши!.. Терпели, перетерпим еще. Не боюсь ни новой тюрьмы, ни новых кандалов... Преподобный, не жалей!.. Пиши!.. И долго-долго в безмолвной тишине зимней ночи, сквозь тревожный сон видится нам и костистый мужи­ чок с своей умильной улыбкой и какой-то детски наив­ ной решимостью и верой, освещающей все его малень­ кое лицо, и наш «маленький дедушка», вдруг сделав- шийся таким серьезным и строгим и, с суровый созна- нием какого-то великого долга, истово и неторопливо выводивший на бумаге четкие полууставные буквы... — Пиши, пиши, отец!.. Есть правда!.. Правда бу­ дет!..—все еще слышится нам голое костистого мужич- ка, и чем дальше следит он за пером дедушки, тем, кажется, лицо его все светлеет больше и больше. Мы почему-то радуемся и за мужичка и за дедушку, но в то же время нас томит какое-то тайное чувство страха и боязни, потому что кажется нам, что вот сейчас войдет из стряпной половины наша суровая бабка, сер­ дито окинет подозрительным взглядом всех нас «непут- ных» и «шатущих людишек» и крикнет: — Что за людишки опять набрались? Откуда бог привел?.. Не берут, должно, ни казни, ни угрозы шату­ щих... Чего нашли друг в друге, что льнете, как мухи к меду?.. Ну, эта хошь полоумная зародилась,—мотает головой бабка на матушку,—а ты что, старый?.. Ой, дьякон! Несдобровать тебе, несдобровать!.. Попомни мое слово... Дождешься ты себе за этих людишек награды!..