b000002178

И вот дедушка встает, взгляд его делается суров и серьезен, и он строго говорит: —Филимон!.. Пожалей меня... С меня бог взыщет за тебя... с меня, попустителя и помощника!.. — Отец... не жалей!.. Постучусь еще... Стук! Стук! Стук! А может, господь даст... Вот так, легонько, отец: стук, стук, стук! «Кто,—спросят,—там?» — «Всё, мол мы, бессменные, стучим... Всё мы...» — А который раз ходишь стучать? — Осьмой, отец... Осьмой, ежели до высших преде- лов... Шесть разов этапом гнали... Шесть —шкуру спу- щали... — Филимонушка, много ли ж с тебя останется?.. Пожалей!.. Меня, прошу, пожалей, мою душу: за что я пособничаю твоей муке-погибели?.. Мужичок еще раз умильно улыбнулся в самое лицо дедушки и вдруг быстро повалился ему в ноги. — Преподобный!.. не жалей!.. И, так же быстро поднявшись, он нервно и возбуж­ денно задвигал и замахал своими сухими, как скалки, руками, забегал пугливо по углам мышиными глазками и заговорил, заговорил неудержимо, словно сразу про­ лилось из него дождем все, что долго, бережно и опасли­ во нес он сюда целые дни и целые десятки верст... Это был один, казалось, нескончаемый, напряженный шепот, как отдаленный шум воды на мельнице, прерываемый какими-то неожиданными выкриками, от которых трепе­ тало наше детское сердце... Я помню, что от этого на- пряженного шепота костистого мужичка у меня голова сжималась, как в тисках, страшно стучала и билась кровь в виски до того, что мне хотелось разрыдаться и выбежать вон из избы и бежать, бежать куда-то далеко от этого страшного шепота, несмотря ни на мороз, ни на глубокие сугробы, ни на ночные вьюги, сурово гудевшие вокруг нашей избы... И если бы еще хотя на минуту продолжился этот ужасный шепот, истерзавший мои нервы, я вырвался бы из-под теплой шубы и дейст- вительно убежал бы, как в горячечном бреду. Но «ма­ ленький дедушка» подошел к нам и погладил задумчиво наши головы. Зачем? Он, казалось, и сам не замечал этого. А может быть, он невольно хотел как будто