b000002178

Мы, дети, да, вероятно, и матушка и Акулина, далеко не все понимали в славянском тексте божественной книги, а отец не считал нужным разъяснять нам, но нам не было скучно, нам так было отрадно вслуши­ ваться в мерный речитатив, как в музыку, и еще отрад- нее чувствовать тот мир и душевную теплоту, которую вносили эти книги вместе с собой. Прикорнув к коле- ням матушки или Акулины, долго-долго всматрива­ ешься в лица отца, матери и Акулины — в эти вне­ запно преображенные лица, и почему-то так захочется обнять их и целовать —так они вдруг сделались и добры, и красивы, и свежи. Накануне праздников наша мирная аудитория уве­ личивается: приезжают обыкновенно родственницы матушки, двоюродные сестры и тетки, с ее родины, из села; приезжают и к Акулине кое-кто из ее родных — то сестры-вековушки, то брат, то старичок отец. Тогда наши мирные беседы из зальца, после чтения Еванге- лия, уже переходят или в спальню к матушке, или же в кухню, к Акулине, за теплую большую печь, и да­ леко за полночь тянутся простые, бесхитростные рас- сказы деревенских гостей. Наконец праздник наш достигает полного расцвета, когда вместе с веселым звоном колоколов и целым об- лаком пара, если этот праздник рождество, в широко отворенную дверь врывается «наш дорогой ополченец», коренастый, лет под сорок мужчина, в черкесской папахе, черном полушубке и валяных сапогах... На­ шему детскому восторгу нет конца!.. Едва он пересту- пает за порог зальца, едва показывается нам его широкое, румяное, гладко выбритое, с большими усами и широчайшею, но в то же время девически стыдли­ вою улыбкой лицо,—мы чувствуем, что теперь «празд­ ник» нашей жизни обеспечен надолго, что нечто но­ вое, такое любовное, свежее и бодрое озарит наше существование... — Вот и опять мы! —говорит нам ополченец, синяя на всех своею стыдливою улыбкой и вытирая наскоро заиндевелые усы. Он медленно снимает, как бы не решаясь еще остаться, свою папаху, полушубок и, на­ конец, остается в сером ополченском кафтане, с большим медным крестом на груди.