b000002178

— Простите... не утерпел... по обыкновению... Скуч­ но одному торчать в своей деревнюшке! —прибавляет он, широко и как будто извиняясь, размахивая красными руками. Что вы это?.. Да вы для нас... все равно как родной!.. Не стыдно ли вам так говорить? —восклицает матушка. А отец уже весь размяк как-то от внутреннего удовольствия и только топчется на одном месте да повторяет: — Ну!., ну!.. Полно!.. Наконец, когда, расцеловавшись троекратно с ма­ терью и отцом, наш ополченец —этот одинокий холос- тяк и мелкопоместный дворянин, раненный в ногу и вернувшийся из Севастополя,—усаживается около печки и закуривает длинную трубку «Жукова», как вполне «свой человек», является и сама Акулина «поклониться барину». — Милости просим,—говорит она,—Хорошее это дело, что опять пожаловали, батюшка... — Здравствуй, старая... А что хорошего —другим надоедать, коли некуда себя девять? — И-и, батюшка, как хорошо-то на людях!.. Что одинокому? К чужой семье прилепишься и то свет уви­ дишь... — Должно быть, что правда твоя, старуха... А поди-ка ты там с Прошкой опорожни-ка сани да прибери... — Вынесли, батюшка, все уж вынесли: и поросят и гусей... — Ну-ну-ну!.. Знай про себя!.. Ступай с богом!..— говорит ополченец и опять стыдливо вспыхивает, как красная девка. Нас, детей, ополченец старается не замечать совсем и даже бегло и боязливо отводит глаза, когда они невольно встретятся с кем-нибудь из нас. Но мы уже знаем, что в ближайшем будущем ополченец весь будет «наш», со всею своею тройкой, с бубенцами и широ­ кими санями, с севастопольскими рассказали и «Жи­ вописным обозрением», запрятанным до поры где- нибудь у кучера Прошки, вплоть... до вырезывания бумажных коньков и транспарантов. Но только не надо