b000002178

жаль Катены, всей той странной, неуловимой и в то же время какой-то роковой поэзии, которая, как дым­ кой, окружала жизнь этой ячейки сиротских душ. И теперь уже не было здесь этой поэзии, сдунутой и развеянной стихийным вихрем судьбы. Я пошел на село к «бобыльской» избушке Сидо­ рыча: она стояла по-прежнему дряхлая, покосившаяся, с заколоченными окнами, с густым бурьяном на пустой усадьбе. Проходивший мимо мужичок объяснил мне, что Ка- тена, выхлопотав паспорт, уехала в город, чтобы на­ няться в услужение, что вслед за нею куда-то пропал и Абрамка; начальство тут сообразилось, что Сидорычу давно уж, по его одиночеству и старости, не позволяет­ ся по закону быть «линейным», и его уволили вчис­ тую. Теперь он нанялся в подпаски в большое сосед- нее село, верст за двадцать. Я слушал этот форменный «доклад мужичка о «сиротах» 305-й версты» и все смотрел на избушку Сидорыча. Мне жаль было этой избушки и грустно, что «господь не одумал», чтобы в ней вспыхнуло и загоре- лось даже то скромное сиротское счастье, о котором так мечтал старый служака. Это было спустя уже лет пять. Я жил на пригород­ ной даче в окрестностях Москвы. Однажды в очень жаркий майский день, в те часы, когда еще даже на московских дачах стоит относительная тишина и пока оживленно шумят и возятся на солнце одни дети, я услыхал с терраски своей дачки нежные меланхоли- ческие звуки флейты, несшиеся ко мне от ближайших соседних дач. Сначала я подумал, что играл это какой- нибудь недавно поселившийся дачник. Однако в свое­ образной мелодии музыканта мне все больше чудилось что-то очень знакомое, невольно вызывавшее во мне какие-то смутные, ранее испытанные мною настроения. Но я никак не мог связать эти мелодии с каким-либо определенным воспоминанием. Скоро флейта смолкла, и вместо нее раздались грубые, резкие, фальшивые звуки плохой шарманки, сопровождавшейся чуть слышным, слабым позвякиванием стального треуголь­ ника. Очевидно, это были уличные музыканты. Про- играв свой несложный репертуар, замолкла и шарман-