b000002178

ди, ты —противный сын!.. Ты давно потерял свой за­ кон...» Я невольно замедлил шаги, не решаясь войти, в эту минуту в будку. Абрамчук замолк... Вдруг послышался стук по столу, и резкий, пронзительный голос как-то истерически вызывающе выкрикнул: — Ну и пущай... их всех!.. Вслед за этим дверь будки с шумом распахнулась настежь, и в ней показалась Катена с возбужденно бегавшими большими темными глазами и пылающими щеками. Заметив меня, она тотчас же испуганно скры­ лась в избу, громко захлопнув дверь. Я подождал, но никто не выходил, и было тихо. Тогда я вошел сам в будку. Сидорыч стоял у окна и усиленно сопел догоравшей трубкой. С одной стороны стола сидел Абрамчук, вытянув вперед свою деревяшку. Но что с ним ста­ лось! Таким я его никогда еще не видывал. Весь какой-то желтовато-бледный, осунувшийся, сидел он, низко опустив свою черную кудрявую красивую го­ лову. Тяжелые черные ресницы совсем закрывали его глаза. Это было что-то жалкое, беспомощное, как тяже­ лобольной ребенок. Я невольно быстро окинул комна­ ту, ища Катену: она стояла около угла печи, присло­ нившись к ней закинутыми за спину руками, и вызы- вающим взглядом своих темных глаз недружелюбно окидывала всех нас. В этом взгляде одновременно светились и недоверие, и презрение, и злость: каза­ лось, она находилась в последней степени того возбуж- дения, которое часто разрешается у женщин взрывом неудержимых рыданий. Я поздоровался, но ни Катона, ни Абрамчук не от- ветили ни слова: последний только поднял чуть-чуть на меня глаза и посмотрел с мягкой улыбкой безна­ дежно и кругом виноватого человека, но не поднялся, как это он, по своей деликатности, всегда делал прежде, а продолжал сидеть, как расслабленный, опус­ тив на колени руки. Один только Сидорыч приветливо закивал головой, предлагая мне присесть. Я отказался, объяснив, зачем я пришел, и спросил Абрамчука: — Что ж, Абрамчук, или несчастливо съездил? Захворал, должно быть?