b000002178

— Да, это верно, Илья Сидорыч,—поддержал я старика. — Только у него, милосердного, и есть един за­ кон —истинный! Эх, сироты, сироты! —заключил он, кряхтя и с трудом поднимаясь с земли,—Ну, про­ щайте! Пора и вам баиньки и мне на покой. — А ты, Илья Сидорыч, должно быть, много вся­ кого повидал на своем веку? — Много, господин! С каким народом не жил, с каким разговоров не водил... Чего не переслушал, чего не перевидал —и-и-и! Счастливо оставаться, ваше бла- городие! Через три дня мы собирались уехать на пароходе недели на две к знакомым. По поручению детей я дол- жен был зайти к Сидорычу, чтобы захватить остав- шиеся у него на сохранении наши рыболовные снасти. Накануне нашего отъезда, под вечер, я тихо подвигал­ ся к будке, наслаждаясь чудной картиной заката. Я прислушивался, не играет ли где Абрамчук. Мне так хотелось послушать именно теперь, в тишине этой чарующей вечерней зари, нежные мелодии его скром­ ной, старой флейты. Но ее не было слышно. Я был уже около будки, когда в раскрытые настежь окна до меня донесся неторопливый, прерывистый разговор. — Ну, и... потом-то он что ж?.. Да кто это он-то? — спрашивал Сидорыч. — Это наш старый учитель, меламед... очень ста­ рый, и самый ученый, и самый мудрый,—неторопливо отвечал Абрамчук чуть слышным голосом.—О, какой ученый, и мудрый, и строгий, и весь седой!.. Я плакал и ползал у его ногах и говорил, что я люблю бога, и его люблю, и мать, и отца, и старичка, и Катену люблю... и господина начальника дистанции. Я сирота, и я хотел любить... А он кричал на меня: «Уходи от меня, ты —скверный, ты —противный человек... Мы запишем тебя в книгу и будем говорить всем, что ты и скверный, и противный, и совсем нам чужой!.. И отец твой и мать твоя будут приходить к тебе каж­ дую ночь и говорить, какой ты скверный, как ты про­ тивный им сын!..» И я опять ползал у его ногах, и опять плакал... А он все махал на меня руками, и страшно смотрел на меня, и кричал: «Уходи, ухо