b000002178

рят,—и Абрамку можно... Абрамку мы знаем... Толь­ ко, вишь ты, насчет Абрамки есть закон... Охлопаты- вай, а мы Абрамку примем»... Ну, думаю, коли так, надо всё охлопотать... Стал это я дознаваться: как и что... И в город съездил, и в волости побывал, и так, значит, насчет законов с разным умственным народом разговариваю. Смотрю, дело не малое... Купец у нас тут есть по соседству, больно охоч робят крестить, и к нему толкнулся... Ну, дознался обо всем... «Что ж ,— говорю,—Абрамчук, обдумаем дело? а?» Стал я ему обсказывать,—как и что... Глянул на него, а он аки покойник... Молчит... Только мне да Катене так жа­ лостливо улыбается... Так ничего и не сказал... Гляжу, по ночам не спит, все что-то лопочет... Книжку свою возьмет,—закон у него тоже свой такой есть, —все и смотрит, и смотрит в нее, а слезы так и бегут у него... Жалко мне его стало, признаться... Потом уж и гово­ рит: «Я,—говорит,—дяденька, в губернию хочу про­ ситься съездить... Там родители у меня похоронены... и все прочее такое... Я, —говорит, —тоже крепко любил своих-то: и отца, и мать любил, и братьев... Учитель у меня был, тоже помню и его...» — «Что ж ,— говорю ему,—дело хорошее —родителей почитать и помнить... Н-да!.. Может, у тебя на душе-то и полег- чает... Может, от них и указание тебе какое будет... невидимо... Это бывает!..» Вот и уехал... Сидорыч опустился на траву, поднял колени, охватив их руками, уткнул в них голову и долго молчал: одолевала ли его усталость и он дремал или непосильная для его ума и непривычная задача на­ легла тяжелым грузом на его старый мозг? Вдруг он поднял голову и проговорил, улыбаясь какой-то пришедшей ему в голову мысли: — Чудной он, Абрамчук-то: как есть малое дите... Какие ему законы! А нельзя, вишь ты: по жизни везде закон... Сколько ни видел я всяких народов, где ни служил —везде закон: у одного свой закон, у друго­ го —свой, у третьего —инакой, а все закон... В жизни ежели —от закона никуда не уйдешь. Какой ни то закон тебя настигнет!.. Только отец небесный, господь милосердный един! Законов много, а господь милосерд­ ный —все един! Так ли я, господин, говорю?