b000002178

ливается... Припадет это ко мне, руки целует. «Что ты это,—говорю, —глупый?» А он твердит: «Дядень­ ка,— говорит,—упросите начальство не убирать меня отсюда. Я ,—говорит,—слюбился с вами: и вас,—го­ ворит,—старичка, люблю, и Катену люблю, и мужич- ков здешних люблю... Очень,—говорит,—мне здесь приятно!..» А сам так и обливается. Катена, гляжу, ни жива ни мертва сидит... Ну, обхлопотал,—остави­ ли. Опять на своей дудке заиграл, соловьем разлива­ ется... Гляжу, и Катена моя повеселела. Ну, думаю, может, и нам, сиротам, бог счастье пошлет... А дело-то, господин, вышло мудреное... Ой-ой какое мудреное!.. Много я мудреных делов видывал, ну, а мудренее этого, пожалуй что, и не видал... Сидорыч закряхтел, подымаясь с пенька и схватив­ шись за поясницу. — Стар уж стал, сударь... Неможется... Сироты так сироты и есть —одно слово! —проговорил он; вдруг его ус опять задергался судорогой, он быстро провел рукавом по глазам и заторопился.—Надо быть, скоро сорок семой пойдет... Бежать надо... А вы гуляй­ те, гуляйте! Ишь какой вечер-то —бархат, теплынь! — Тятенька-а-а! —вдруг от будки раздался резкий, чистый, звенящий оклик Катены. —Веги на шлам- бой!.. Сорок семой идет! — О-у! —крикнул Сидорыч,— Вегу!.. Вишь, тя­ тенькой кличет... Какой я ей тятенька!.. А любит,— проговорил старик, ласково улыбнулся мне и быст­ ро задвигал плохо слушавшимися ногами к «шлам- бою». Я принялся вместо Сидорыча доваривать уху, под­ кладывая в теплину хворостинки, пока мои ребятки, усиленно вглядываясь сквозь сероватый туман сгущаю­ щихся сумерок в поплавки, все еще долавливали не усиевшую уснуть рыбешку. Скоро тяжело пропыхтел мимо нас длинный товарный поезд, гремя и визжа цепями, как будто передвигался целый острог. Стало уже почти совсем темно, когда поспела уха и ребя­ тишки уселись кругом котелка, освещая его ярким пламенем подбрасываемого можжевельника. Мы с аппетитом принялись хлебать, когда в темноте неожи­ данно показалась высокая фигура Сидорыча; он был