b000002178

Не слышит, пес... Абрамчук!.. Не слышит, жиденок... Ну, я пойду сам скажу ему... Идти мне надо. А вы раз­ гуливайтесь здесь на здоровье... Сидорыч ушел куда-то за будку, и скоро флейта замолкла. Несколько минут спустя я увидел медленно подвигавшуюся к нам фигуру на деревяшке вместо правой ноги, опиравшуюся на толстую палку. Перейдя речку по полотну, она остановилась недалеко от мыска, где я сидел, и, сняв шапочку, поклонилась, слегка кивнув головой. Это был еще совсем молодой человек, почти юноша, с своеобразно красивым лицом еврейского типа, обрамленным маленькой кудрявой черной бород­ кой, с немного сгорбленным носом и большими темными глазами, слегка подернутыми туманным налетом, под густыми ресницами, с тем робко-мечтательным выраже- нием, которое часто встречается у музыкантов. Он был в стареньком, порыжелом на спине, легком люстрино- вом пиджачке и такой же шапочке с комической шишеч­ кой на маковице. — Здравствуйте,—сказал я. Он снова левой рукой снял шапочку, мотнул головой и молча улыбнулся пухлыми розовыми губами. — Вы —Абрамчук? — Да-с, Абрамсон я... Это старичок меня так про- звал Абрамчуком... А я —Абрамсон,—проговорил он мягким гортанным голосом с чуть заметным жаргоном и опять с молчаливой улыбкой продолжал смотреть на нас. — Садитесь с нами, —предложил я. Слегка смуглое лицо его почему-то вспыхнуло ру- мянцем; он сделал неторопливо несколько шагов и осторожно присел на пенек, продолжая смотреть на нас робким, мягким, улыбающимся взглядом. С первого раза он мне очень понравился: в нем было что-то деликатное, располагающее к нему и вместе с тем благодаря, вероятно, отрезанной ноге невольно вызывавшее к нему сострадание. Одно только в нем было для меня загадочным —его мягкий, нежный, уж как-то чересчур ласкающий взгляд темно-бархатных глаз, в глубине которых, однако, таилось что-то такое, чем он, по-видимому, вовсе не желал делиться со всяким встречным.