b000002178

тоящим человеком», как для всех них начнется какая- то новая, не такая — «настоящая жизнь». Как для отца и матери, так и для нее в Косте за­ ключались представления, все мечты о будущем: что-то такое неизвестное, но несомненно новое, хорошее, ка- кие-то громадные перспективы должен был открыть им Костя. На нее, девочку, хотя ей и было уже двена- дцать лет, мало обращали внимания; если мать, стоя у ее постельки, и мечтала иногда об ее судьбе, то судьба эта как-то неизбежно всегда приурочивалась опять-таки к тому же Косте. Костя же занимался с нею в свобод­ ное время; хотя в городе два года была уже открыта женская гимназия, но Надю отдавать не торопились, стесняясь средствами. Кудрявая, краснощекая, она все еще беззаботно носилась по улицам, по садам и огородам, перепачкан­ ная, пыльная, больше напоминавшая резвого уличного мальчишку, чем степенную барышню. Смерть Кости как-то сразу оборвала даже ее безза- ветную резвость: даже для нее стало понятно, что что-то оборвалось. Бегает-бегает она теперь и потом вдруг, совершенно невольно, забежит в кабинет, в залу, и присядет в уголок, и долго смотрит в передний угол, где недавно стоял дьячок, читал Псалтырь, искрился и блестел большой серебряный подсвечник в изголовье гроба,—а вот тут гроб и в нем Костя... И ее охваты­ вало какое-то страшное, гнетущее недоумение, и ей казалось, что теперь уж нельзя почему-то боль­ ше бегать и лазать по деревьям так, как она бегала и лазала раньше, «при Косте»... Что же нужно было делать, как жить «по-новому», она не знала, но чувствовала, что что-то надо было делать по-дру­ гому. Однажды, когда она так же сидела в уголке зальца, ранним утром, вернувшийся откуда-то отец вдруг заго- ворил с ней. — Надежда,—сказал он с обычною суровостью,— оденься получше... Поди, мать оденет... Да скорее, надо торопиться!.. Надя сначала вздрогнула (она боялась отца бессоз­ нательно; он был для нее таким же воплощением гроз­ ной правды, как громовержец), потом она вся вспых